Часть 3
‹‹ Глава 1-3             Содержание             Глава 6-8 ››

Глава четвертая

УРОК АНГЛИЙСКОГО ЯЗЫКА

Вернувшись в свою землянку, Митя зажег сделанную из консервной банки коптилку и сел за стол. В углу на нарах сладко похрапывал командир батальона Вася Бушуев. Мите спать не хотелось. Мысли его были заняты Черняком. Чтобы дать им другое направление, Митя взял самоучитель английского языка и положил его перед собой на стол, сколоченный из неструганых досок. Стол кренился, вместе с ним кренилась и коптилка. Хилый огонек её дрожал как от озноба. В землянке было в самом деле холодно. Давно прогоревшая буржуйка остыла. Остыли и проржавевшие трубы, подвешенные на обрывках телефонного провода поперек землянки. От двери к столу со­чился острый холодок.

Митя поджал под себя ноги и плотней запахнулся в полушубок. Светлые нечесаные волосы беспорядочными прядками упали на широкий, в едва заметных рябинках нос.

Ride, – бормотал Митя, – ride.

Слово было знакомо. Митя знал, что оно означает – ездить верхом, но фраза касалась луны – не могла же луна гарцевать по небу. Митя полез в истрепанный карманный словарь и обнаружил, что это слово значит не только – ездить верхом, но также и плыть, и стоять на якоре, и даже – мучить.

– Ишь, скупердяи – проворчал Митя. – Одним словом во всех случаях жизни обойтись хотят, – и подчеркнул непонятную фразу, чтобы позже справиться о её смысле у пленного капитана Вильсона.

Пленные англичане случались на позициях довольно часто, и они-то и навели Митю на мысль заняться их родным языком. При допросе одного из них в Особом отделе бригады, где Митя бывал по де­лам, выяснилось, что за отъездом единственного переводчика никто говорить с пленным не может. Начальник отдела жаловался на нехватку людей, знающих языки. Тут-то Митя и решил заняться английским языком. Через несколько дней он выпросил себе пленного капитана Вильсона, довольно хорошо говорившего по-русски, отыскал в политотдельской библиотеке самоучитель и словарь и принялся за работу.

Первый урок английского языка принял неожиданное направление и для ученика и для учителя.

Посмотрев на добытый Митей самоучитель, капитан Вильсон отложил его в сторону и сказал:

– Мы не будем заниматься по этой плохой книге. Мы будем заниматься согласно другой методе. Я буду разговаривать с вами. Будем вместе немножко писать и немножко работать грамматически. Не так?

– Идёт, – кивнул Митя. – Так и лучше даже.

– Я тоже думаю, что так лучше, – сказал Вильсон. – Мы именно будем разговаривать. Вы будете что-нибудь спрашивать существенное, я буду что-нибудь отвечать. Ну? Или так же я у вас буду что-нибудь спрашивать. Например, я спрошу вас, пожалуйста, – почему у русского офицера такая плохая и сырая землянка? Разве нельзя её отделать досками? У вас, у русских, очень много леса. Не так?

Капитан сел на грубо сколоченный табурет и улыбнулся тонкими недобрыми губами. Он ждал ответа. Митя долго молчал. Ему вдруг не захотелось брать уроки английского языка. Ему захотелось взять за шиворот этого высокого, самоуверенного, румянолицего офицера и вышвырнуть за дверь землянки. Но он сдержался и, отвернувшись, сказал хмуро:

– Вы, кажется, хорошо осведомлены насчет русского леса!..

– Ну, не так хорошо.

– Во всяком случае достаточно хорошо, чтобы пожелать заграбастать его в свои руки.

– Заграбастать! – поднял брови капитан Вильсон. – Интересное слово!

– Очень интересное. Впрочем, есть еще интереснее слова: «ограбить», «расстрелять», «оккупировать», «колонизировать».

Митя побагровел, и кулаки его невольно сжались. Уже совершенно забыв о предполагавшемся уроке английского языка, он с внезапной яростью подступил к капитану:

– Зачем вы пришли на нашу землю? Кто вас звал сюда?

– О, это совсем наивный вопрос, – усмехнулся капитан, чуть бледнея и презрительно сжимая тонкие губы. – Мы пришли за тем, чтобы делать у вас порядок.

– Английский порядок, надо полагать?

– Да, так понимать – будет правильно.

– То есть, значит, такой порядок, при котором правители России были бы вашими приказчиками и при котором вы могли бы свободно выкачивать из неё богатства, как вы делаете это где-нибудь в Африке?

– Вы, как я вижу, хотите говорить откровенно. Я думаю, что это здесь можно. Я думаю, что я тоже буду говорить откровенно. Иногда это интересно. И я скажу вам, если вы уже сказали – Африка, пусть это останется так, как вы сказали. Наша политика действительно имеет свои традиции. Территории меняются, но традиции не меняются. Африка, Европа – англичанин останется всегда англичанином. Это смелая и благородная нация. Вы беспристрастно должны сказать, что это есть известный факт.

– Нация сейчас ни при чём, – отмахнулся сердито Митя. – Плохих наций на свете не бывает. Есть плохие политики. И вот вы и есть плохие и даже совсем никудышные политики. А что касается благородства, то мы-то знаем, как оно выглядит! Напасть на мирную неокрепшую республику, не желающую вам ничего дурного, напасть коалицией в четырнадцать держав! Четырнадцать вооруженных до зубов на одного и почти безоружного, – это вы и имели в виду, наверное, когда говорили о вашем благородстве!

– Этого я, конечно, не имел в виду. Но, впрочем, вы кричите на весь мир: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Почему бы нам не поставить лозунг: «Капиталисты всех стран, соединяйтесь»?

– Соединяйтесь для грабежа? Для расстрелов, для бандитизма? Блок убийц и бандитов. Почему, – нет, вы скажите, почему так: куда бы ни пришли вы, кичащиеся своей культурой, – всюду вы начинаете с варварского уничтожения людей, с расстрелов мирного населения?

– Террор – это военная необходимость.

– Бросьте! Мы знаем, что такое военная необходимость. То, что вы делаете, – вовсе не военная необходимость. Это не жестокость воина. Это жестокость людоеда. Вы расстреливаете не только солдат и не только врагов. Вы убиваете сотнями, тысячами ни в чем не повинных, мирных людей. Это откровенный бандитизм! Никакого другого имени эти методы не имеют. Капитализм уже вышел из той стадии, когда делают пусть и жестокие, но разумные вещи! Сейчас капитализм – это бешеная собака!

– О, вы преувеличиваете! Вы должны кое-что простить, потому что когда люди дерутся, они всегда немножко более горячие, чем это нужно.

– Горячие... При чём здесь горячие, когда это, наоборот, холодная, бездушная система убийств ради барышей, ради золота, за пару фунтов стерлингов или за пару миллионов фунтов, смотря по обстоятельствам.

– Пара фунтов и пара миллионов фунтов – это, между прочим, большая разница для делового человека.

– Никакой разницы. Рубль или миллион заплачено за подлость – это безразлично.

– Вы так говорите потому, что вам никто никогда не предлагал миллиона. Не правда?

– И никогда не предложит. Вы знаете, кому можно предлагать и кому нельзя.

– Я думаю, что предлагать можно всякому. И всякий возьмет. Но один возьмет пару фунтов, а другой меньше миллиона не берет.

– Значит, всё продажно, по-вашему, решительно всё?

– Что делать? Так построен мир!

– Мир строили люди. Люди могут его и перестроить.

– Возможно. И так как мы говорим откровенно, то я скажу откровенно: нам не хочется, чтобы его перестраивали, потому что нам в нём хорошо жить. И мы будем бороться за то, чтобы он остался таким, в котором нам хорошо жить.

– И для этого убивать, убивать, убивать, вечно убивать!

– Если это необходимо, что ж...

– Но послушайте! Зачем вы тогда кричите на всех перекрестках, что боретесь за культуру, защищаете культуру от варваров-большевиков, которые, мол, пришли, чтобы разрушить её! При этом вы насочинили разных несусветных небылиц об угрожающих спокойствию мира комиссарах с бородой до колена, которые рвут на части пленных, национализируют женщин и тому подобное. Просто пакость какая-то!

– О, конечно! Мы иногда говорим и такие вещи, Но, как умный человек, вы должны понять, что это только сказки для маленьких.

– Для маленьких детей?

– Для маленьких людей.

– Так. А для больших, значит, ясно, что дело не в защите культуры, а в защите кармана?

– Более или менее ясно.

– Всё остальное, значит, чистейший обман, вся эта болтовня о культуре, миролюбии, благе наций и прочем? Всё это ничего не значащие пустые слова?

– Я думаю, честно будет сказать, что это так и есть! Мы придерживаемся того принципа, что слова следует всегда говорить такие, каких требуют обстоятельства. А делать надо так, как выгодней. Мы так и поступаем. Вы же, большевики, всегда очень преувеличиваете значение слова. Это прямо ваша болезнь – этот фетишизм слова. А между тем самые прекрасные действия самых прекрасных слов можно прекратить несколькими граммами свинца. Вот видите, как мало значат слова.

– Ваши слова – да! Но есть слова, которые живут тысячелетия.

– Да, если нам выгодно, чтобы эти слова жили, мы это допускаем и даже поощряем. Вы знаете, что Киплинг получал по шиллингу за слово. Это самая высокая цена, которую когда-либо платили за слово, и он действительно говорил очень искусные слова, но, если вам признаться, я так думаю, что это были выброшенные деньги.

– Таково ваше уважение к своему же поэту! Вот так расписались в культурности! Здорово!

– Пожалуйста. Прошу вас! Не бойтесь за Киплинга. Он получает от меня ту дань уважения, какую заслужил. Он воспел меня, капиталиста, англичани­на, владыку мира.

– Вы цените его только как певца владык. Да, он певец колониальных владык и этой вашей надутой гордости. Но мы, русские, смотрим на вашего английского поэта шире.

– О, благодарю! Это делает вам честь!

– Пойдите и сообщите об этом всему миру. Напишите об отношении большевиков к культуре в вашей газете.

– О, зачем бы стал я делать такую глупость!

– Но это была бы правда!

– Писать правду о большевиках будет только дурак! Сами скажите мне, зачем мы будем помогать своим могильщикам копать нам могилу. Наоборот, мы постараемся закопать в могилу вас.

– Не выйдет, капитан! Никак не получится! Мы вас не звали. Но если вы пришли, то получите своё полной мерой, будьте покойны. Мы вас отсюда выставим с таким треском, что его услышат во всем мире.

– Это не страшно! Наш военный министр Уинстон Черчилль самый злобный ваш враг, но не самый умный. Экспедиция в Россию подготовлена им не так, чтобы стать последней минутой вашей жизни. Но вам не следует радоваться. Это ещё ничего не значит. Предположим действительно, что нам придется уйти. Пусть так. Но мы уйдем только за тем, чтобы прийти снова – через год или через тридцать лет, но обязательно придём снова в лучшее для нас время и с лучшим, чем сейчас, оружием!

– Через год или через тридцать лет будет то же, что и сейчас. И вам не поможет никакое оружие. Вы говорите, что вы умны. Как же вы не можете понять, что дело не в оружии, что когда речь заходит о коммунизме, то оружие не имеет для решения вопроса в целом никакого значения. Более совершенное оружие увеличит число жертв, но никогда не сможет изменить конечного результата. Нельзя повернуть вспять историю. Мертвые не встают из могилы. Капитализм мертв. Он уже смердит на весь мир.

– Браво! Браво! Вы очень, очень отличный агитатор. Я могу уважать вас. Но я должен сказать вам, что мы ещё живы, что наша смерть – это только так вам кажется. Вам этого очень хочется, и поэтому вам кажется, что это уже так и есть. Во всяком случае реальное дело такое, что, как бы мы ни кончили в будущем, у нас ещё достаточно сил для того, чтобы прежде уничтожить вас.

– Ошибаетесь, сэр, катастрофически ошибаетесь! Вы сильны? Хорошо. Пусть вы ещё сильны. Но посчитайте ваши слабости. У вас их больше, чем сил. И силы идут на убыль, а слабости возрастают и увеличиваются.

– Вы уже подсчитали их? Сделали баланс?

– Вы сами займетесь сведением ваших балансов. Придется заняться, хотите вы этого или нет!

– О, я большой оптимист в этом отношении! Я думаю, что балансы будут не так печальны. И я думаю также, что мы покончим с вами. Покончим, потому что мы хотим жить. Нам надо вас разбить потому, что нам надо жить. Понимаете вы это, русский комиссар?

– Нет, английский капитан, не понимаю. Не понимаю – почему вы хотите жить за счёт нас. Почему не хотите жить за свой собственный счёт, своими соб­ственными трудами? Или речь идёт всё о той же традиционной политике Англии?

– В данном случае речь идет не только о политике Англии, но и о политике Соединенных Штатов Америки, и о политике многих других держав.

– Плохая политика! Для вас смертельная!

– О, ну, я вижу, что уроки хотите давать вы мне, а не я вам? Не так?

Капитан засмеялся. Смеялись, впрочем, одни губы. Длинное лицо оставалось неподвижным. Смех был ко­роток, и, оборвав его, Вильсон заговорил деловым тоном:

– Я думаю, что наш маленький митинг не будет мешать нашей взаимной работе. Я думаю также, что вы не потеряли желание брать уроки английского языка.

Митя помолчал, потом сказал спокойно:

– Желание я, пожалуй, потерял. Но уроки брать тем не менее я буду!

– О, вы деловой человек!

– Как и все большевики. Но сейчас речь не о том. Вы, помнится, хотели начать с вопросов и даже задали один вопрос. Вот и я для начала хотел бы тоже задать один вопрос. У англичан, очевидно, принято, придя в чужой дом, садиться, не дожидаясь приглашения и оставив стоять хозяина?

Митя усмехнулся в лицо капитану и, чуть расставив ноги, остановился против сидящего на табурете капитана. И тут капитан королевской службы Бенжамен Вильсон, которого ни на минуту не покидала надменная самоуверенность, впервые смутился.

– О, пожалуйста!– сказал он, отводя глаза и подымаясь с табурета. – О, пожалуйста! – Я совершил ошибку. Война делает грубые привычки. Она портит. – Он засмеялся, чтобы скрыть свое смущение. – Я думал...

– Вы думали, что вы в Африке. Английская традиционная политика. Можете не пояснять и не извиняться. И можете садиться. Мы будем заниматься.

Митя сел против капитана Вильсона на нары, и урок начался.

#

Глава пятая

ПЕРЕПИСКА ЛЕЙТЕНАНТА ФИЛЛИППСА

В последующие дни политический диспут не возобновлялся. Уроки английского языка были редки. Чаще Митя занимался самостоятельно, при помощи самоучителя. Тем не менее уже через полтора месяца Митя разбирался в языке настолько, что ему поручили перевести на английский язык листовку для солдат интервентов. Митя долго корпел над переводом и решил прибегнуть к помощи капитана Вильсона.

Само собой разумеется, Митя не показал капитану листовку, а переводил её с помощью англичанина, беря из неё вразбивку фразы, выглядевшие вне текста вполне невинно. Некоторые фразы он даже раскалывал для маскировки на отдельные выражения и слова... Так из слов «наша земля», «за что», «привозить», «обман», «вы воюете» с прибавлением обращения составилось начало листовки: «Английские солдаты! За что вы воюете на нашей земле? Вас привезли сюда обманом».

Постепенно капитан Вильсон, сам того не подозревая, написал на чистейшем английском языке агитационную листовку с призывом к солдатам своего полка оставить фронт и требовать у своего командования отправки на родину.

С тех пор Митя сделал большие успехи и уже довольно свободно объяснялся с пленными на их родном языке. Иногда его вызывали на участки для переговоров с англичанами и чтения отобранных у них документов.

В середине ноября его вызвали в село Турчасово для допроса троих пленных солдат, взятых стоящим на Онежском направлении нашим 159-м полком. Позиции противника держал 339-й американский полк.

Лейтенанту Филлиппсу, командовавшему одной из рот этого полка, пришло на ум заняться агитацией среди онежан.

Он сбросил с аэропланов на занятую красными территорию три листовки на русском языке, обращенные к местным крестьянам и красноармейцам.

Полагая, что голодной куме одно на уме, лейтенант начал с посулов «колоссальных запасов муки и продовольствия». Тут же определялась цена этих благ: «Мы желаем только, – писал лейтенант, – чтобы вы присоединились к нам и не помогали большевикам».

В дальнейших листовках лейтенант Филлиппс, войдя во вкус, довольно широко распространялся и по политическим вопросам. Командированный политотделом дивизии, Митя нашел на столе комиссара полка уже четвертую листовку, в которой лейтенант писал следующее: «Союзники пришли в Россию не сражаться с русскими людьми, а помочь России, они хотят только сделать её великой и свободной... Германия поражена, и её судьба в руках больших способных наций. Только одна Россия воюет... Союзники не желают быть в войне с Россией. Поэтому союзники и просят всех, кто желает считать Россию свободной и великой, прийти к ним. Союзники гарантируют безопасность всем, кто придет к ним без оружия теперь же. Те, которые будут и дальше стоять с оружием в руках, будут немедленно укрощены союзниками».

– Что ты на это скажешь? – спросил комиссар полка, кивая на листовку, и, не дожидаясь ответа, заговорил захлёбываясь:

– Нет, какова логика, черт побери! Приволок из-за моря пушки и пулеметы, строчит из них по нашему брату и ещё приговаривает: «Что же это вы, братцы, – все замирились, только одни вы воюете». Это, знаешь, вроде того, как громила приставил бы хозяину нож к горлу, а когда тот закричал бы и стал обороняться, он стал бы приговаривать: «Чего же ты, дорогой, среди ночи шумишь? Все кругом спят мирным сном, а ты драку заводишь». И потом, гляди, какое великодушие: хватая за горло, он разрешает всем, кто желает, «счи­тать Россию свободной». А концовка – это колониальное «укрощение» непокорных! Как тебе это нравится?

– Очень нравится, – сказал Митя серьезно и, сняв заношенную баранью папаху, кинул её на стол. – Что же ты думаешь делать?

– Надо листовку написать, да позабористей. А ты нам переведешь на английский.

Митя провел рукой по свалявшимся волосам. Ему вспомнился диспут с Вильсоном и то, как британский капитан, сам не зная того, писал листовку своим солдатам. Он улыбнулся и сказал с живостью:

– Листовку? Хорошо! Привлечем на помощь этого самого американского лейтенанта.

– То есть как это американского лейтенанта? – спросил комиссар.

– А так. Я бы посоветовал напечатать на одной листовке и обращение лейтенанта, и наш ответ. Отдай лейтенанта на суд его солдат, а вместе с лейтенантом и всё командование, всех главарей интервенции!

– Верно, чёрт побери! И наших красноармейцев втянем в это дело! Соберем коллектив, прочитаем цидулю американца и тут же напишем ответ!

Комиссар весело потер руки и предложил на радостях выпить чаю. Вечером собрался красноармейский партийный коллектив, а ночью, усевшись в широкие розвальни, Митя ехал с готовым текстом листовки в подив. Там, в походной типографии, и обращение лейтенанта, и ответ красноармейцев были отпечатаны на английском языке, а спустя несколько дней местные партизаны и ходоки-добровольцы, знавшие в тылах противника все ходы и выходы, уже распространяли среди солдат интервентов ядовитую листовку. Солдаты находили листовки у себя в окопах, в блокгаузах, на стенах бараков, на деревьях в лесу. За первой листовкой последовали другие.

Политработники Онежского участка наладили постоянную связь с американскими солдатами, и спустя полтора месяца те вышли брататься с красноармейцами. Вслед затем американцы на этом участке отказались держать фронт и потребовали от своего командования объяснений, почему идет война с русскими. Дело приняло столь серьезный оборот, что на позиции выехал из Архангельска главнокомандующий всеми силами интервентов на Севере генерал Айронсайд, сменивший на этом посту генерала Пуля.

Впрочем, и его приезд мало помог делу. Распропагандированный большевиками полк сняли с позиций и отправили в Архангельск.

Так закончилась переписка лейтенанта Филлиппса с красноармейцами.

     ‹‹ Глава 1-3                Содержание              Глава 6-8 ››