Часть 3
‹‹ Глава 4-5             Содержание             Глава 9-10 ››

Глава шестая

БАНЯ

Зимняя кампания восемнадцатого года не принесла существенных перемен в положении противников. Сильные морозы, снега и бездорожье мало способствовали оживлению боевых действий. Части стояли там, где застала их осенняя распутица. Только партизанские отряды, сведенные в роты и батальоны, были в постоянном движении и серьезно беспокоили белых. Ночью они пробирались им одним известными глухими тропами в тылы врага и внезапно обрушивались на базы и штабы, подрывали мосты, бронепоезда, отбивали обозы.

Батальон Мити стоял на передовых позициях в нескольких верстах от станции Емца и в верстах полутораста от Архангельска. Почти каждодневно происходили мелкие стычки, но крупных боёв не было. В конце декабря начали поговаривать о наступлении. В первых числах января девятнадцатого года батальон Мити внезапно сняли с передовых позиций и отправили на Емцу. В батальоне решили, что предстоит отправка на другой участок фронта, и гадали, куда их могут перебросить. Но на следующий день вместо переброски на боевой участок объявили баню.

Это было весьма кстати. Люди не мылись очень давно. Баня находилась в Шалакуше, верстах в сорока от места стоянки батальона. Собирались весело, с прибаутками, в чём особенно отличался широколицый Маенков.

Митя ехал с первым взводом первой роты. Маенков, вздумавший сплясать в тесной теплушке трепака, едва не опрокинул железную печку и прожег полу шинели. Всех охватил дух озорства.

Сама баня ещё усилила общее возбуждение. Парной банный туман, горячая вода в одной бадье и холодная в другой, мокрый тесовый пол, от которого пахло свежесрубленной сосной, – всё было источником радости. Те, кто постарше, мылись с усердием, крякая от наслаждения и приговаривая:

– Ох и баня, вот добрая баня!

Ребята помоложе ходили как пьяные, шлепали друг друга по спинам и блаженно смеялись.

Маенков шагал по скользким доскам широко расставляя ноги, словно под ним была палуба корабля, и, держа, в руках шайку с ледяной водой, выкрикивал:

– А ну, кого попарить?

И опрокидывал шайку кому-нибудь на голову. В конце концов Маенков так всем досадил, что на него устроили облаву. Тогда он вылетел голышом на улицу и, клубясь паром, нырнул с разбегу в сугроб.

Взвод так прочно засел в бане, что стоящему на очереди второму взводу пришлось брать её штурмом. До теплушек брели с развальцей, распахнув шинели и расстегнув вороты гимнастерок, тяжко отдуваясь, не обращая внимания на мороз.

В теплушке все уселись вокруг чугунной печки, кто на нарах, кто прямо на полу, и задымили махоркой. В открытых дверях теплушки мелькали высокие сосны и мохнатые от инея телеграфные столбы. Натянутые меж столбами провода текли в темно-синем небе тонкой волнистой струей. Густой махорочный дым клубился, как облака пара. Это напоминало баню.

Маенков кинул окурок в раскрытую печь и, потолкав соседей плечами, запел:

Топится, топится

В огороде баня,

Женится, женится

Наш миленок Ваня.

Все нестройно подхватили бойкий частушечный напев. Сперва в пении не было ни складу ни ладу, но мало-помалу хор зазвучал стройнее. Отдельные голоса и веселый задор потонули в песне. Лица стали задумчивы. Все плотней сбились вокруг печки. Пели «Ермака», «Ты не вейся, черный ворон», старые солдатские песни. Пели всю дорогу, и когда приехали, то никому не хотелось вылезать из теплушки. Эта дружная и точно праздничная поездка надолго запомнилась всем бойцам «банного взвода», как на другой день кто-то окрестил первый взвод первой роты.

Митя испытывал то же чувство, что и все бойцы «банного взвода». Попав к себе в барак, он долго сидел, улыбаясь невесть чему, потом, выпив четыре кружки чаю, пошел на телеграф.

Нужно было снестись с подивом, находившимся на Плесецкой, но линия была занята. Митя присел за шаткий столик и решил написать письмо Ситникову, на Двину.

В телеграфной толпился народ. Поминутно хлопали двери; кто-то искал какого-то Чернышева, кто-то рассказывал о только что закончившейся полковой партийной конференции. Сначала всё это мешало Мите, но спустя две-три минуты он уже не слыхал ни хлопанья дверей, ни шумных споров и старательно выводил на листе желтой оберточной бумаги:

«В первых строках моего письма посылаю пламенный железнодорожный привет славному бойцу Первой двинской дивизии! Мы наслышаны о ваших знаменитых делах и даже читали ваше имя в приказе по Армии, с чем и поздравляем. Наши дела ничего себе, пяток белым и интервентам не кажем, несмотря на то что у них, по нашим сведениям, около тридцати тысяч под ружьем, а у нас чуть побольше десяти. Но надо принять в расчет и то, что из этих десяти-одиннадцати тысяч – тысяча коммунаров и две – сочувствующих. Так что нас голыми руками не возьмешь. По некоторым приметам мы собираемся даже наступать. Мою часть сняли с позиции, и, хотя пока ещё ничего неизвестно, надо думать, что либо перебросят на другой участок, где наши думают нажать, либо вольют в ударную группу для начала наступления.

Пока живем, хлеб жуем, которого, кстати сказать, не так уж много. Впрочем, если сравнивать с первыми днями фронта, когда у нас на всей дороге из хлебных запасов было, кажется, два вагона селедок да два вагона соли, то сейчас мы просто Ротшильды.

Случается подкармливаться за счет английского короля. Недавно наши шелексовские партизаны захватили у «камманов» (так зовут американцев и англичан местные жители) обоз в сто двадцать подвод. Попробовали и мы «бишек» (сиречь галет) и шпика. У них, дьяволов, всего по горло. На каждого солдата баранья шуба, тёплая шапка с ушами, шерстяное белье, шер­стяные и замшевые носки и поверх них «шекльтоны». Кстати, сейчас почтенный исследователь Севера, в честь которого названы эти бахилы, слышно, организовал целое акционерное общество на предмет колонизации и эксплуатации русского Севера – ну, да это маком! А с обмундированием у нас плохо. У кого есть полушубок или штаны ватные – тот счастливчик. У большинства шинелишки. Валенок не хватает. Мно­гие в сапогах, а то и в ботинках. А зима, как на грех, морозная. Вчера было тридцать шесть градусов, сегодня тридцать восемь. Много помороженных, особенно в секретах. Землянки промерзли насквозь. К утру вода в чайниках до дна промерзает. Третьего дня двух перебежчиков в лесу нашли. Сидят на пеньках, как стеклянные. Были белыми, хотели стать красными, да так между теми и другими и кончили жизнь. Так-то, друг Павлуша. Многое хотелось тебе порассказать, да бумаге скоро конец. С бумагой у нас прямо беда. В ротной общеобразовательной школе, недавно нами открытой, занятия из-за этого срываются. О тетрадях мы и мечтать бросили, пишем на оберточной. Сейчас выпросил в подиве пачку нераспространенных листовок, выпускаемых для белых солдат. Недавно, спасибо, плакатов антирелигиозных прислали из Вологды. Плакаты очень хлесткие и яркие, но мы, признаться, больше заинтересовались оборотной стороной. Жаль вешать на стенку – столько чистой бумаги пропадает! Осенью у речки Емцы на песке палочками буквы выводили. Вроде грифельной доски, напишешь и сотрешь. Собирался по душам с тобой поговорить, да вместо того все наши нужды обсказал. Хотелось бы на тебя хоть одним глазком взглянуть! Ну, да ладно, ужо как-нибудь встретимся. Я крепко в это верю. Пиши, не забывай. И будь здоров.

Твой Дмитрий».

#

Глава седьмая

НА ШЕНКУРСК

Утром Митю чуть свет поднял Маенков. Из торопливого его рассказа Митя понял, что возле Емцы в лесу задержали не то белого шпиона, не то перебежчика. Митя велел привести пойманного к себе. Пленному было лет сорок, на нём ладно сидели измазанная мас­лом куртка, порыжевшие старые сапоги и старая суконная ушанка. Он был немногословен – назвался членом подпольного большевистского комитета в Архангельске и требовал отправки в Вологду.

– Почему вы обязательно хотите попасть в Вологду? – спросил Митя.

– У меня есть поручение от нашего комитета связаться с Советской Россией и также просить у Архангельского комитета, который сейчас в Вологде, помощи в работе. Я там должен обрисовать положение белых и собранные нами военные материалы, где стоят их части и всё такое. Там меня и опознают архангельские губкомовцы и удостоверят мою личность.

Митя задумался. Всё это могло быть правдой, могло быть и ложью. Подумав, он решил отправить пойманного в Особый отдел дивизии на Плесецкую, лежавшую на пути к Вологде.

Назавтра был вызван в штаб дивизии и сам Митя. Он подумал, что поездкой своей он обязан этому перебежчику, но вызываемый вместе с ним командир батальона Вася Бушуев держался иного мнения.

– Порохом пахнет, – сказал он многозначительно. – Помяни моё слово!

Настроение у Васи Бушуева было приподнятое. Он находил, что армия достаточно окрепла и обстрелялась и что давно пора переходить к активным дей­ствиям. Он даже не раз порывался ехать в штабарм и «намылить там кому следует холку, чтобы не вертели вола, а воевали». Митя сколько мог сдерживал своего друга, костил его на все корки за партизанщину, но втайне был согласен с ним и с нетерпением ждал наступательных операций.

И он, и Вася Бушуев были удовлетворены. В штабе дивизии им объявили, что их батальон включен в ударную группу, которая пойдет на Шенкурск, и всё, что требуется для дальнейшего похода, должно быть подготовлено в кратчайший срок.

Через день батальон был переброшен на станцию Няндома – сборный пункт ударной группы, и в тот же день Митя был отправлен с поручением в Вологду. Приехав в город, Митя направился в штабарм, но по пути решил забежать в губком партии, надеясь раздобыть там литературу для батальона. В губкоме он увидел своего недавнего пленника. Он стоял у окна с маленьким коренастым Тимме, руководителем архангельских большевиков, и о чём-то оживленно с ним разговаривал. На нём были те же рыжие сапоги, промасленная куртка, старая ушанка, но выглядел он как-то иначе, казался прямей, выше, моложе.

В ту минуту, когда Митя приблизился к окну, соеседники заканчивали разговор.

– Так до вечера, товарищ Власов, – сказал Тимме и, тряхнув темной шевелюрой, пошел в конец коридора.

Власов проводил его взглядом и повернулся к Мите.

– Ну, как дела, товарищ? – спросил Митя.

– Теперь товарищ, а недавно в Особый отдел! – сказал Власов, дружелюбно усмехаясь.

– А ты что думал, – улыбнулся Митя, – в бабки мне с тобой играть? Снова попадешь, опять в Особый отдел отправлю для выяснения.

– Прыткий! – сказал Власов одобрительно.

– Какой есть. А ты надолго тут?

– Как выйдет. Я век жил бы у вас, да ребята ждут, часы считают там, в Архангельске.

– В Архангельске, – повторил Митя, вдруг задумавшись и забыв о своем собеседнике.

Тот внимательно оглядел Митю и спросил негромко:

– А ты, случаем, сам не из Архангельска ли?

– Уроженец архангельский, – с живостью отозвался Митя. – Отец и мать сейчас там. Рыбаковы. На Костромском живут. Не слыхал?

– Рыбаковы? – переспросил Власов, сведя брови у переносицы и с минуту подумав. – Нет. Не слыхал таких.

Митя неприметно вздохнул и стал торопливо расспрашивать об Архангельске. Власов так же тороплио отвечал ему. Потом он попрощался и ушел по своим делам, а Митя пошел разыскивать агитпропа. Спустя полчаса, нагруженный брошюрами и газетами, он появился в штабарме.

Среди почты для своего батальона он нашел на своё имя письмо от Ситникова. В нём со множеством восклицательных знаков сообщалось о возможной встрече с Митей в «известной ему операции», о которой Митя-де «наверняка знает». Он советовал другу словчить как-нибудь, чтобы попасть в операцию, и назначил ему свидание в Шенкурске.

Из этого Митя заключил, что шенкурская опера­ция, по-видимому, носит широкий характер, что в ней участвуют части, стоящие на Двине.

Операция и в самом деле задумана была широко и сложно. Это была первая серьезная наступательная операция красных на Севере, от исхода которой многое зависело.

Целью ее был Шенкурск, верней – устье Ваги, всё то же устье Ваги, которое во что бы то ни стало пытался отстоять в первые дни фронта Павлин Виногра­дов, разгадавший важное стратегическое значение этого пункта. Защищая Котлас, он всё время стремился отобрать у врага устье, чтобы одновременно с Котласом загородить лежащий на Ваге Шенкурск.

Но силы его были слишком малы, чтобы полностью осуществить свой план. Противник удержал за собой устье, прошел триста верст по Ваге и занял беззащитный Шенкурск.

Эти триста верст вклинили их глубоко на юг между первой дивизией, дравшейся на Двине, и восемнадцатой, занимавшей железную дорогу.

Оба участка фронта были таким образом совершенно разобщены.

Целью январской операции Шестой армии было уничтожить этот южный клин, выбить противника из Шенкурска, прогнать на север к устью Ваги, выпрямить линию фронта и соединить железнодорожный и двинской участки.

Отлично понимая важное стратегическое значение Шенкурска, интервенты укрепляли его в течение долгих месяцев. Силами 310-го американского инженерного полка вокруг города возведены были две линии надежных укреплений, вплоть до бетонной площадки для стодвадцатимиллиметрового орудия, благоустроенных окопов, пулеметных гнезд, блокгаузов, рубленных из нескольких рядов толстых бревен, обложенных землей и сообщающихся друг с другом подземными ходами. Всё это было густо оплетено колючей проволокой, подкреплено выверенным огнем тридцати орудий и втрое большим количеством пулеметов и автоматов Льюиса. За этими неприступными укреплениями сидел гарнизон в три с половиной тысячи американцев, канадцев и русских белогвардейцев.

Наиболее сильные укрепления были возведены на южной оконечности города, так как фронт был обращен к югу, в сторону Вельска. Вельское направление белые считали единственным, откуда возможен удар по шенкурским позициям, так как на флангах со стороны Двины и железной дороги на сотни верст тянулись глухие леса, заваленные саженными снегами.

Они были непроходимы для пехоты и во всяком случае делали невозможным продвижение артиллерии, без которой шенкурские укрепления взять было немыслимо. Красные части как раз и решили проделать то, что белые считали невозможным.

Для решения боевой задачи в дело вводилось почти одновременно несколько групп. Первой была вельская группа, стоявшая против белых на Ваге. Она должна была наступать на Шенкурск с юга и взять все укрепленные подступы к нему лобовым ударом.

Вторая группа, в которую входил батальон Мити, должна была двигаться на Шенкурск с запада, со стороны железной дороги, от станции Няндома, и, наступая, пройти лесами сто девяносто верст.

Третья группа должна была подходить с востока, от Двины. Ей предстоял самый длинный (около трехсот верст) и самый трудный путь.

Одновременно с действием этих трех колонн местные партизанские отряды должны были пройти в тылы белых, взять поселок Шеговары, в сорока верстах к северу от Шенкурска, нарушить связь белых и отрезать их шенкурскую группу от Архангельска.

Операция могла иметь успех только при совершенно точной согласованности движения всех групп. Каждая в отдельности могла быть легко разбита сильным шенкурским гарнизоном, втрое превышавшим численностью самую сильную из них, и тогда были бы обречены остальные подходящие порознь группы, а вместе с тем провалилась бы и вся операция.

Все группы должны были подойти к городу и штурмовать его одновременно. В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое января, точнее – ровно в полночь, все отряды, начавшие движение в разные сроки и с разных пунктов, должны были быть под Шенкурском.

Двенадцатого января отдан был приказ по армии о начале наступления. Двенадцатого же января двинская колонна незаметно для противника оставила позиции и первой двинулась в далекий, трудный поход.

#

Глава восьмая

БОЕВЫЕ ПОДМОСТКИ

Почти одновременно с уходом к Шенкурску двинской колонны оставшиеся на двинских позициях части, отвлекая на себя противника, начали наступление. Завязался жестокий бой. Укрепленные позиции врага у Тулгаса несколько раз переходили из рук в руки.

Начали свою часть операции и партизаны. Не так давно партизаны Афанасьевской, Химанавской и Ново-Никольской волостей объединились и вместо трех маленьких отрядов образовали один большой. Назы­вался он – Первый Северодвинский партизанский отряд и насчитывал около двухсот человек.

Получив задание немедля включиться в шенкурскую операцию и начать действовать в тылах противника, партизаны стали на лыжи и внезапно появились в районе Шеговар, занятых сильным американским гарнизоном. Прежде всего партизаны перерезали телефонную связь его с Архангельском и Тулгасом. После этого они бесшумно сняли в деревне Дарвинской заставу противника и ночью бурей ворвались в Шеговары.

Освещенные окна изб, в которых стояли солдаты, были хорошими мишенями. В них полетели гранаты. Затрещали винтовки, зататакали пулеметы. Американцы после короткой схватки бросили Шеговары и бежали к Березнику.

Таким образом Шенкурск был отрезан с севера, и обходные колонны красных могли действовать спокойней, зная, что подкрепления шенкурскому гарнизону не будет.

Южная, вельская группа, состоявшая из отряда моряков и отряда пехоты при восьми легких и шести тяжелых орудиях, сосредоточилась на исходных позициях семнадцатого января.

В ночь на восемнадцатое января колонна выступила в поход. Выглядела она не совсем обычно. Красноармейцы шли в белых кальсонах и нижних рубахах, подбитых ватой и надетых на верхнее платье. Это де­лало отряд незаметным на снегу.

Ночной марш кончился у занятой противником деревни Лукьяновки. После короткой перестрелки противник отступил. Вельцы вошли в Лукьяновку. Следующий марш привел колонну к укрепленным позициям деревни Низкая Гора. Дружным натиском позиции были взяты, и враг отброшен на дорогу к Устьпаденьге. На подступах к ней белые и интервенты сосредоточили сильную артиллерию и огнем её сбили наступающих. К рассвету вельская колонна отступила к Низкой Горе.

Надо было передохнуть после непрерывных суточных маршей и стычек. Но впереди лежала Устьпаденьга. Взятие её в тот же день входило в жесткий график движения колонны, и поэтому в то же утро, девятнадцатого января, едва приведя себя в порядок, группа снова двинулась от Низкой Горы к Устьпаденьге. Артиллерия противника била не переставая. Группа рассредоточилась, чтобы не нести от огня большого урона, и залегла в редкие цепи. Подобравшись ползком поближе к белым, цепи встали и под сильным огнем пошли в атаку. Враг был смят. Вельцы ворвались в Устьпаденьгу.

Было сорок пять градусов мороза.

Красноармейцы кричали: «Есть Устьпаденьга, даешь Высокую Гору!»

В девять часов вечера на плечах отступающего противника вельская колонна подошла к укреплениям Высокой Горы. Они были сильнее устьпаденьгских. Противник приостановил свое отступление. Цени залегли в ста шагах друг от друга. В лоб Высокую Гору взять было невозможно: артиллерия застряла в снегах где-то позади. Отряд моряков пошел в обход с левого фланга. На правом фланге, призраками скользя в лесных потемках, обходили Высокую Гору бойцы лыжной команды. Пехотные цепи, ожидая конца фланговых маневров и подхода артиллерии, зарылись в снег и согревались перебранкой с белыми. В лесу потрескивали скованные морозом сосны. Наступала ночь. Подошедшая артиллерия ударила по укреплениям Высокой Горы.

В это именно время с далекой станции Няндома выступила в поход железнодорожная колонна. Осенью восемнадцатого года несколько орудий, посланных в помощь вельской группе со станции Коноша, прошли сто тридцать верст по тылам в течение месяца. Теперь бойцам железнодорожной колонны предстояло уже не в тылах, а в боевой обстановке пройти сто девяносто верст и протащить через леса десять орудий в течение восьми дней.

Задача была нелегкой, но в последние часы перед походом участники его мало думали о предстоящих трудностях, чему главным образом обязаны были драмкружку Митиного батальона. Кружок этот уже давно готовил к постановке «Лес» Островского, спектакль назначили как раз в день выступления.

Так как бойцы уже три дня отдыхали перед началом марша и последние часы только напрасно томились ожиданием, то комиссар колонны охотно разрешил этот спектакль. Вечером все наличные бойцы и всё население Няндомы собрались в старом пакгаузе, взятом вчера с боем у коменданта станции. Зрители нетерпеливо требовали начинать спектакль. Режиссер, он же помощник режиссера, гример и суфлер, он же и батальонный фельдшер, полез в сколоченную из двух ящиков суфлерскую будку и дал знак подымать занавес. Не участвовавший в первом действии Маенков (он играл Аркашку Счастливцева) взялся за веревки, приводящие занавес в действие, и четыре солдатских одеяла, сшитые заботливыми руками телеграфистки Наденьки, поползли в сторону.

Всё было в наилучшем порядке. Пулеметчик Федя Городков, игравший лакея Карпа, старчески покашливал на сцене перед дверью в сад помещицы Гурмыжской. Сад был, конечно, воображаемый, но что касается двери, то эта была самая настоящая дверь из толстых сосновых досок, обшарпанная непогодами и заклеенная в верхней своей части пожелтевшим воззванием. Воззвание, начинавшееся с обращения: «Товарищи солдаты», было столь четко отпечатано, что его мог прочесть каждый из зрителей первых десяти рядов. Ещё утром дверь эта мирно украшала вход в одну из станционных пристроек и только с наступлением сумерек была потихоньку снята с петель художественным руководителем труппы, действовавшим совместно с вездесущим Маенковым, водворена на сколоченные самими актерами подмостки и подперта двумя жердями.

Шаткость конструкции не позволяла открывать и закрывать дверь, и актеры в продолжение всех пяти действий проникали на сцену через оставленную сбоку лазейку.

Станционная телеграфистка Наденька, игравшая роль Аксюши, давно стояла за дверью, готовясь по первому знаку режиссера-суфлера нырнуть в лазейку, и в сотый раз повторяла про себя первую реплику: «Раиса Павловна, звали меня?»

По другую сторону станционной двери в старинном зале Гурмыжской, роскошно обставленном ящиками из-под махорки и табуретами, стоял сгорбясь древний Карп и в ожидании выхода Аксюши читал обращенное к солдатам воззвание.

И актеры и зрители с нетерпением ждали занавеса, но он вдруг застрял и, приоткрыв только лысину Карпа, остановился. Наденька-Аксюша подумала, что в ночной спешке слишком узко подрубила одеяло, не учтя толщины веревки, и едва эта мысль возникла у неё, как реплика, с которой она должна была выйти на сцену, выскочила из головы.

Режиссер сделал страшные глаза и отчаянно замахал руками на Маенкова, плясавшего у рампы среди веревочных петель, обвивавших его ноги. Он неистово дергал перепутавшиеся веревки, но где-то вверху заело, и занавес, не двигаясь с места, подпрыгивал и качался. Режиссер высунулся по пояс из будки и трагическим шепотом, слышным в самых задних рядах, поносил Маенкова.

Побуждаемый таким образом к действию, несчас­ный Счастливцев рванул веревки, но это вызвало совсем неожиданный эффект. Одно из составлявших занавес одеял отделилось от остальных и краем прикрыло лысую голову Карпа.

Тогда чуткий ко всему трагическому Несчастливцев твердой поступью вышел из-за кулис и, вытянувшись во весь свой громадный рост, что-то отцепил в верху занавеса. В то же мгновение занавес упорхнул от него в сторону и открыл не предусмотренную режиссером мизансцену. Почтенный Карп стоял на четвереньках, пытаясь выкарабкаться из-под одеяла. Несчастливцев, скрестив руки на груди, философски созерцал это любопытное зрелище и так увлекся им, что не замечал отчаянных жестов из суфлерской будки, означавших, что ему давно пора покинуть сцену.

Однако, видя, что мимика и жесты не помогают, режиссер сложил ладони рупором и сказал:

– Два наряда вне очереди!

Это подействовало, но не совсем так, как на то рассчитывал режиссер. Трагик по призванию, Несчастливцев был глубоко оскорблен грубым напоминанием о нарядах, и, хотя он знал, что батальонный фельдшер, даже облеченный званием худрука, не имеет права давать ему нарядов, тем не менее угроза из суфлерской будки вывела его из равновесия. Он свирепо заиграл бровями и двинулся к будке, готовясь одним ударом ноги сокрушить и её, и сидящего в ней худрука.

Неизвестно, чем кончилась бы эта сцена, если бы Наденька-Аксюша, приняв бурные жесты режиссера за настоятельные призывы к выходу, не выпорхнула из-за кулис. Впопыхах она успела забыть первую свою реплику, но, увидев стоящего на корточках Федю Городкова, воскликнула, всплеснув руками:

– Что это ты тут ищешь, Карп Савельич?

– Вчерашний день! – огрызнулся Федя Городков, забывая, что он всего-навсего слуга богатой помещицы. Но Наденька-Аксюша сделала вид, будто вовсе не замечает неподходящего тона ответа.

– Послушай, Карп Савельич, – сказала она, овладевая всеми своими способностями и, в полном соответствии с авторской ремаркой, вынимая из кармана письмо, – не можешь ли ты?..

– Что вам угодно-с? – машинально откликнулся Федя Городков, уловив знакомый текст и оттого разом становясь Карпом Савельичем.

– Передать, – сказала Аксюша, протягивая ему письмо. – Ты знаешь кому...

– Да как же, барышня! – сказал Карп, поднимаясь на ноги, и комедия, вступив в естественное свое русло, пошла как по маслу.

Зрители, заполнившие обширный пакгауз, насторожились и не заметили, как исчез со сцены Несчастливцев. Появившийся вслед за тем Буланов не понравился им, и когда Аксюша резко одернула назойливого недоучку, это вызвало всеобщее одобрение и иронические замечания по адресу Буланова. Горячего интереса к судьбам персонажей не могло охладить даже то обстоятельство, что в зрительном зале было немногим теплее, чем на улице.

Что касается актеров, то они хотя и норовили разыгрывать все сцены в том углу, где стояла печь, тем не менее страдали от холода гораздо сильней, чем зрители.

Наденька, окоченевшая в начале спектакля, к концу его совершенно перестала чувствовать холод, несмотря на легкое платьице. Она была необыкновенно одушевлена, всем существом своим вошла в роль и была простодушно хороша в ней.

Актеры невольно пошли за разыгравшейся Наденькой, и случайный, неуклюжий спектакль в заваленном снегами захолустье превратился в большой праздник и для зрителей и для актёров.

     ‹‹ Глава 4-5                Содержание              Глава 9-10 ››