Часть 3
‹‹ Глава 9-10             Содержание             Глава 13-14 ››

Глава одиннадцатая

ДОРОГИ ПОБЕД ТРУДНЫ

Три боевых колонны приближались к Шенкурску с востока, запада и юга. Их жгли морозы, засасывали снега. На путях к Шенкурску стояли части белых и интервентов с пулеметами и артиллерией. Уклониться от боя, обойти их, наступать, оставляя у себя в тылу сильного противника, было нельзя. Единственно возможная тактика состояла в том, чтобы разбивать каждый встречный отряд и гнать его перед собой на пути к Шенкурску.

Шенкурский гарнизон, получив сведения о подходе красных, выслал по всем направлениям на помощь местным частям ударные группы. В городе оставили только батальон белой пехоты и две роты американцев. На всех трёх направлениях завязались бои.

Ближе других к Шенкурску была южная колонна, наступавшая с вельского направления, но ей противостояли наиболее сильные позиции белых. Три дня бились вельцы у Высокой Горы, укрепленной американскими инженерами. Пулеметные гнезда и многочисленные блокгаузы, защищенные толстыми бревнами и мешками с землей, были обнесены несколькими рядами колючей проволоки, подступы к ним защищались пристрелянным артиллерийским огнем.

Вельцы несли большие потери. Батальон сто пятьдесят шестого советского полка потерял половину своего состава, не считая обмороженных. У моряков были убиты командир и комиссар отряда. Дважды Высокая Гора переходила из рук в руки.

Только на четвертый день боев белые были выбиты из укреплений и отступили к реке Шелаше, протекавшей верстах в десяти от Шенкурска. Их преследовала небольшая разведывательная группа. Двадцать третьего января, передохнув три часа после шестидневных боев, за ней двинулась вся вельская колонна и ударила в хвост противника. Он пытался удержаться у шелашских позиций, но на следующий день вельцы стремительным ударом опрокинули его и наконец загнали в Шенкурск.

В ночь на двадцать пятое января южная группа, как и предусматривалось планом, подошла вплотную к городу. Успех этот не решал, однако, всей шенкурской операции. Всё зависело теперь от движения двух других групп, из которых наибольшие опасения вызывала восточная, наступающая со стороны Двины.

Ей предстояло тринадцать дней тяжелого похода и боев. Надо было пройти по бездорожью почти триста верст, ночуя в лесу при кострах. Мучительные затруднения доставляла транспортировка трех орудий, среди которых было одно тяжелое. Тем не менее двинцы неуклонно продвигались вперед, и артиллеристы не отставали, а в бою, случалось, устанавливали орудия на открытых позициях и, действуя в сфере ружейного огня, били прямой наводкой. Артиллеристы в отряде были отчаянные, пехота им под стать, и весь отряд отличался в боях большим упорством.

Белые решили разгромить его одним ударом, чтобы развязать руки для борьбы с остальными колоннами. Они выслали навстречу двинцам целый полк, усиленный батальоном другого полка. Против Железного батальона и Инженерного отряда, общей численностью в шестьсот человек, этого было более чем достаточно.

Командир двинцев, узнав от разведчиков о движении противника, остановил свой отряд, приказал спешно укреплять позиции и устроил совет с командиром Железного батальона. Это были давние боевые друзья, понимавшие друг друга с полуслова, хотя трудно было найти двух более разных людей, чем пылкий, подвижный командир и флегматичный, молчаливый батальонный. Различие характеров не мешало полному взаимному пониманию, и совещание их длилось, как обычно, недолго.

– Надо пробиться, – сказал командир, так свирепо подступая к своему собеседнику, словно собирался воевать не с американцами и белогвардейцами, а именно с ним.

– Надо, – согласился батальонный, свертывая козью ножку.

– Однако, – сказал командир, – у них без малого полтора полка. В лоб не выйдет.

– Может и не выйти, – рассудительно подтвердил батальонный, чиркая спичкой.

И вдруг в меланхолических глазах его вспыхнули две желтые точки. Были ли это отсветы горящей спички или в самом деле засветились глава – определить было трудно. Непонятным было и движение массивных плеч, по которым прошла внезапная дрожь. Батальонный сам, казалось, удивился своему оживлению и спросил:

– А может, попробовать?

Командир угрюмо насупился:

– Людей погубим. Операцию сорвём.

Спичка погасла. Огоньки в глазах батальонного пропали.

– Н-да, – протянул он задумавшись и вынул из коробки новую спичку.

– Есть план, – заторопился командир, хватая друга за руку. – Есть план, Ваня. Ты здесь останешься или пройдешь немного вперед со своим батальоном, выберешь позицию поудобней, окопаешься и задержишь противника.

– Так, – буркнул Ваня, стараясь освободить за­держанную командиром руку со спичками и вовсе не думая о том, как он с одним батальоном задержит почти полтора полка.

– Ты, значит, окопаешься, – повторил коман­дир, – а я иду с Инженерным в обход, и, когда ударю с фланга, ты выходишь и бьешь с фронта. Понял?

– Так, – кивнул батальонный, закуривая и с удовольствием делая первую затяжку.

– Но смотри, – сказал командир сердито, – держись крепче. Не удержишься – башку отверчу, чест­ное слово!

– Так, так, – пробубнил батальонный. – Если не удержусь, мне и без тебя башку отвертят. Орудия берешь?

– Беру одно.

– Какое?

– Горняшку, понятно! Оно на подъем полегче.

– Возьми тяжелое.

– Тяжелое? – Командир откинул ушанку к затылку и с удивлением уставился на батальон­ного.

Тот осторожно снимал пожелтевшими пальцами неровно обгоревший край самокрутки и, покончив с этим, объяснил:

– Тяжелое. Идешь не воробьев пугать, а врага громить! И потом, заслышат, что тяжелое бьет, при­мут тебя за свежий полк.

Командира, несмотря на мороз, прошиб пот. Он живо представил себе, какую муку перетерпит он в пути с тяжелой шестидюймовкой, и, зло взглянув на батальонного, бросил отрывисто:

– Ладно! Возьму!

На этом совещание окончилось. Несколько позже командир собрал комсостав и комиссаров, а в ночь ушел с Инженерным отрядом в лес, таща за собой на полозьях шестидюймовку и проклиная батальонного страшными проклятиями.

Утром подошел белый полк и ринулся на укрепленные за ночь позиции красных. Ушедшие слышали издали гул канонады и прибавили шагу.

Ситников через два часа после выхода почувствовал страшную усталость. Через четыре часа он качался на ходу как пьяный, через шесть – он уже ничего не чувствовал, сосредоточив все свои усилия на том, чтобы не упасть: он знал, что если упадет, то уже не встанет. Через семь часов он всё-таки упал и, лежа, заплакал бессильными ребячьими слезами.

В ту же минуту колонна остановилась на короткий отдых. Бойцы сели в снег, каждый там, где его заста­ла остановка. Только артиллеристы отвалились от пушки, как от злейшего врага. Она осталась посредине пробитой тропы, и всё удивились, что она ещё при отряде. Они не могли поверить, что сами притащили её сюда.

– Сплясать бы... – сказал ротный остряк Сашка Витязев, не будучи в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой.

– Костры бы развести, – сказал командиру его молодой помощник. – Ребята померзнут, да уже и померзло много!

– Думаешь? – проворчал командир, сурово глядя на помощника. – А если беляки по кострам обнаружат?

Помощник смутился. У него дрожали от усталости колени. Давно помороженная щека была фиолетовой.

– Можно и не разводить, – пробормотал он, опуская голову.

Командир задумался. Потом принялся высчитывать вслух:

– Четыре версты в час... Двадцать восемь... два­дцать пять, скажем. В сторону уклон от прямой верст десять... Хорошо. Только на всякий случай – не очень разводи! Числом можно побольше, но аккуратнее, чтобы дым невысокий, до вершин рассасывался... Ну, давай!

Последнего перехода Ситников уже не помнил. Никогда Ситников не думал, что человек может так страдать и притом ещё двигаться вперед, сделать переход в семьдесят пять верст и протащить вместе с товарищами на руках тяжелую шестидюймовку. Это было невозможно, и это невозможное было сделано.

Отряд вышел на опушку. Шестидюймовку осторожно поставили за пригорком. Артиллеристы упали возле неё и принялись глотать снег.

Светало. Отряд притаился. Вернулась высланная вперед разведка. Командир торопливо прошел к орудию. Артиллеристы поднялись. Отряд бесшумно построился. Впереди, за стволами, в открытом поле мелькали рыжие пятна. Это были бараньи шубы интервентов.

– Орлы! – сказал командир негромко, но взволнованно. – Честное слово, орлы! Таких нет в мире бойцов, как наши! Одним словом, держитесь, ребята, а то башки поснимаю, честное слово!..

Он развернул отряд широко по фронту и, приказав ложиться, побежал к орудию.

Шестидюймовка глухо рявкнула... Потом ещё и ещё. Охапка рыжих шуб веером взметнулась вверх. Слева ударил орудийный залп.

– Наши бьют! – крикнул Сашка Витязев, залегший рядом с Ситниковым.

Шестидюймовка оглушительно бухала над самым ухом. Полуоглохший, Ситников лежал, зарывшись в снег, плохо соображая, что вокруг него творится. Он не смог бы сказать, сколько длилась канонада – десять минут, час, два... Вдруг наступила тишина. Командир выскочил вперед и поднял бойцов на ноги. Мгновение он постоял, вытянувшись в струнку и оглядывая лежащее перед ним поле, затем выхватил маузер и побежал. За ним устремился весь отряд. Взбитая ногами снежная пыль поднялась высоким сияющим облаком.

Ситников бежал вместе с другими, чувствуя необыкновенную легкость. Слева загремело «ура». Батальонный, оставив позиции, повел своих в атаку. Двусторонний удар был молниеносен. Белые были смяты и растрепаны. Часть сдалась в плен, часть отошла на укрепленные позиции.

Двинцы бросились за ними следом, вцепились мертвой хваткой, не давая ни минуты передышки, вконец измотали и себя и противника; двадцать второго января снова обошли его и в ночь на Двадцать пятое, в полном соответствии с планом, загнали в Шенкурск.

Однако и этот успех не решал всей операции. Оставалась ещё западная железнодорожная колонна, подход которой должен был завершить окружение Шенкурска. Она уже вышла из непролазных лесов и двигалась по дороге от Верхне-Паденьги к Тарнянской волости, примыкавшей к самому Шенкурску. По мере приближения к городу бои становились всё более и более ожесточенными. Пластуны и добровольческие кулацкие части, выставленные против запад­ной колонны наступающих, дрались с остервенением и ни одной деревни не отдали без боя. Но с боем всё же приходилось отдавать.

Неприятель отходил. Красные части вцепились ему в хвост, и он, уползая в нору, втягивал их туда за собой.

– Вроде пастухов мы теперь, – пошучивал неугомонный Маенков. – И пасти нам эту брыкливую скотину до самого Шенкурска, а уже там и подоим.

– Молочка захотел, – усмехнулся Вася Бушуев.

– Всего захотел, товарищ командир. Да ещё сверх всего кое-что. Я сызмальства жадный, а теперь мой аппетит на весь свет размахнулся. Дай только пластунов причесать.

Но пластунов причесать было не так просто. Они умели драться и дрались отчаянно. И всё же измученные непрерывными переходами и боями красноармейцы, из которых каждый второй был или ранен, или обморожен, неуклонно, шаг за шагом продвигались к Шенкурску.

Вечером двадцать четвертого января колонна с боем вышла к городу и последним ударом загнала неприятеля за линию укреплений. Третья и последняя колонна наступающих заняла исходные позиции для штурма города. Штурм был назначен на два часа ночи.

Но противник не принял боя и, под прикрытием темноты, оставил город. Боясь полного окружения и неминуемой сдачи в плен всего гарнизона, американцы, канадцы и белогвардейцы кинулись в узкий проход между несомкнувшимися западной и восточной колоннами.

Они уходили на север. Там они имели перед собой только орудовавший возле Шеговар партизанский отряд и рассчитывали, легко опрокинув его, вырваться из окружения.

Разведка вельцев нашла город опустевшим. На рассвете красные части вступили в Шенкурск.

#

Глава двенадцатая

ГОРОД ОЖИВАЕТ

Утром мертвый город ожил. Железнодорожники перемешались с вельцами и двинцами. Искали земляков, однополчан, допытывались о том, как шли, как бились, жевали на ходу английские галеты – трофей победителей. Над зданием бывших казарм бился на ветру красный флаг. Перед входом толкалось множество народа.

Какая-то молодайка висела на плече безусого красноармейца, и рука её, закинутая ему на шею, судорожно цеплялась за обтрепанный ворот шинели. Чистая тугая щека прижималась к свалявшемуся грязному сукну, губы вздрагивали, в глазах стоял безотчетный испуг, она улыбалась и плакала одновременно.

Красноармеец ошалело глядел на неё, часто моргал глазами, смущенно оглядывался на стоящих кругом товарищей и растерянно бормотал:

– Чего же ты... Вот дура-баба... Мамка-то жива ли? Ах ты боже мой!..

Часовой у дверей казармы сочувственно и сокрушенно вздыхал. Он, как и этот безусый, был из шенкурят, но в суматохе, как на грех, его затолкали в кара­ул, и он не успел сбегать домой.

Вереница саней везла к походному лазарету раненых. Молодуха испуганно уставилась на них, тихонько вскрикнула: «Ой, что же это, миленькие, как много» – и тесней припала к мужу.

Митя, держа на перевязи пробитую пулей руку, внимательно всматривался в обескровленные лица раненых, словно искал среди них кого-то.

Он в самом дел искал. Он бегло обмеривал взглядом каждого встречного и, обгоняя впереди идущих, заглядывал им в лица. Сейчас, в эти первые часы после занятия города, у него не было времени на розыски Ситникова через штаб двинцев, и он надеялся на случайную встречу.

Случай не выпадал, жданной встречи не было. Так и дошел Митя, напрасно разглядывая прохожих, до цели своего короткого путешествия – до типографии, в которой ему поручено было отпечатать обращение к населению Шенкурска.

Подойдя к типографии, Митя увидел, что на двери ее висит огромный замок, а выходящие на улицу окна плотно закрыты ставнями. Митя обошел типографию кругом. Типография была окружена со всех сторон высоким глухим забором, и никакого другого входа не оказалось, не считая ворот, которые, как и крылечко с закрытой дверью, выходили на улицу.

Митя атаковал ворота, но, как яростно ни стучалс­я, ничего этим не достиг. Раздосадованный неудачей, он присел на крылечке типографии, вынул из кармана листок с обращением и пробежал глазами по его строчкам. В обращении объявлялось о занятии города регулярными частями Красной Армии, об очищении его от контрреволюционных банд и иностранных захватчиков и о восстановлении советской власти. Граждане Шенкурска призывались к спокойствию и к сохранению революционного порядка. Всем рабочим и служащим предлагалось вернуться на свои места, к своим занятиям, чтобы всеми мерами способствовать скорейшему налаживанию советского аппарата.

Прочитав ещё раз обращение, Митя пришел к невеселому выводу: для того чтобы отпечатать этот док­умент, надо было вернуть рабочих в типографию, а для того чтобы вернуть их, надо прежде отпечатать этот приказ к возвращению.

Сердито сплюнув, Митя сунул обращение в карман, надвинул папаху на уши и мрачно поглядел вдоль пустынной улицы. В конце её появились два пешехода. Митя подумал было, не из типографщиков ли кто-нибудь идет на работу, но, внимательно вглядевшись, убедился, что это не рабочие. На одном из пешеходов была долгополая шинель, на другом – матросский бушлат. В следующее мгновение Митя узнал в красноармейце Маенкова, сменившего изодранный бушлат на шинель. Маенков шел в обнимку со своим спутником, и у Мити мелькнула мысль, что Маенков пьян. Но тут он приметил, что из-под черной ушанки второго пешехода выглядывает белая повязка, и решил, что Маенков ведет в лазарет раненого.

Спустя минуту всё объяснилось. Перед Митей предстали Маенков и Ефим Черняк. Они стояли, обняв друг друга за плечи и держа на отлете дымившиеся американские сигареты. Лица их сияли довольством, оба улыбались во весь рот, и, глядя на них, Митя не мог не улыбнуться им в ответ. Он не удивился тому, как сумел Маенков разведать, что дружок его в Шенкурске, как смог разыскать его так скоро и простить прежние прегрешения. Он просто обрадовался, что перед ним прежние неразлучные друзья, и под­нялся, чтобы обнять Черняка. Потом все трое уселись на крылечке, и Митя спросил:

– Ну как, Ефим? Воюешь?

Вопрос этот можно было принять за обычное «как живешь?», но то ли интонация была у Мити какая-то особая, то ли самое слово «воюешь» имело для прежних отношений Мити и Черняка особый смысл, только вопрос прозвучал так, что на него нужно было ответить длинным и правдивым рассказом. Рассказ этот, по-видимому, был труден для Черняка, и Маенков, так же как и Митя, понял это и поспешил на помощь другу. Он тронул Митю за рукав и сказал доверительно:

– Ты, товарищ комиссар, не думай. Тут все правильно и за казенной печатью. То теперь не Ефимка Черняк, а верный боец, получивший благодарность в приказе и два ранения. Он теперь, как стеклышко, сквозит на свету, а в темноте и вполне за человека сойти может!

Маенков усмехнулся, собираясь, видимо, припечатать ещё что-нибудь веселое, но вдруг свирепо нахохлился и сказал с угрозой:

– Ежели что, я бы его собственной рукой – в штаб Духонина! Он это знает. Он и когда уходил – знал, стервец!

Митю и обрадовали и несколько встревожили слова Маенкова. Он мельком и украдкой оглядел Черняка, боясь, что угроза, прозвучавшая в словах друга, и намек на старые грехи оскорбят матроса. Но Черняк только головой тряхнул.

– Все в порядке, – сказал он весело. – Держим разговор!

И они «держали разговор». Митя справился о Ситникове, к которому в памятную ночь отправил матро­са, но оказалось, что до Ситникова и вообще до Двины Черняк не дошел. Почти на полпути он примкнул к стоявшему на Вельском направлении отряду матросов. Вместе с ним он и наступал на Шенкурск. Впрочем, в особые подробности Черняк не входил, так как Митя, одержимый одной заботой, тотчас перевел разговор на листовку, которую он во что бы то ни стало должен сегодня выпустить. Сам Митя тоже не был многословен и, объяснив дружкам, в чём дело, объявил, поднимаясь с крылечка:

– А теперь баста! Объявляю вас на осадном поло­жении и прикомандировываю к типографии, пока не выпустим обращения.

–  Есть, пока не выпустим обращения! – весело козырнул Маенков.

– Точка, – сказал Черняк, похлопывая рукавицей о рукавицу. – Волноваться не будем, волноваться вредно!

– Правильно! – кивнул Митя. – Открываем военный совет. Какие меры предлагаешь, чтобы пустить машину в ход?

– Человека надо достать, – сказал Черняк. – Индивидуя какого-нибудь из здешних, который с местностью знаком.

– А может, лавочку открыть? – предложил Маенков, показывая глазами на дверной замок. – Собачку сбить и поглядеть как и что.

– Подождем, – остановил Митя. – Поищем сперва мирных путей.

Он подошел к воротам, оглядел их и, повернувшись к Черняку, мигнул на ворота:

– А ну, Ефим, на разведку: Может, языка доста­нешь.

Черняк быстро подступил к воротам, тряхнул их плечом, потом ловкими обезьяньими движениями влез на забор и перемахнул во двор.

Митя и Маенков остались снаружи. Прошло с четверть часа, прежде чем они услышали, что кто-то подходит к воротам с внутренней стороны. Вслед за тем звякнул ключ и глухая калитка распахнулась. За ней стоял Черняк и древний старик в ещё более древнем бараньем тулупе, какие носят ночные сторожа.

– Убил медведя, – отрапортовал Черняк, указывая веселыми глазами на старика. – В подвале окопался, лапу сосал!

Старик испуганно покосился на матроса и, пропуская в калитку Митю и Маенкова, бочком отодвинулся в сторону.

– Есть другой вход в типографию? – спросил Митя.

– Вход? – заскрипел старик. – Вход-от есть, как же.

Потоптавшись на месте, он с неожиданной бойкостью засеменил в глубь двора. Все двинулись за ним следом и, обойдя небольшое зданьице типографии, стали у черного хода.

– Открывай, дед, – сказал Митя. – Да не бойся, мы ничего худого ни тебе, ни типографии не сделаем. Город занят красными, и мы от советской власти пришли. Ты кем тут, деда? Сторожем, что ли?

– Я-то? – переспросил старик, ежась не то от холода, не то от страха. – Я-то сторожем. Это как есть.

Он поднял на Митю белесые, с хитринкой глаза; спокойный деловитый вид Мити успокоил его. Но тут Черняк нетерпеливо толкнул его под локоть, и старик снова заробел. Суетливо пошарив под шубой, он достал связку ключей и стал наугад совать их один за другим в висящий на дверях замок.

– Эх, папаша! – сказал с досадой Маенков, которому надоела бестолковая суетня старика. – Да ты, я вижу, по старости и службу забыл. Дай-ка мне!

– А пожалуйста, – обрадовался старик, подавая дрожащими руками ключи, – только и вам то же самое – не попасть!

– О нас не тревожься, папаша, – сказал Маенков, подступая к замку, и стал примерять ключи. Ни один из них к замку не подходил. Он еще раз перебрал их все и угрожающе повернулся к старику: – Ты что же это, дядя с барки? То вовсе не те ключи!

– Не те, – с готовностью откликнулся старик, – не те и есть.

– Что же ты, коли так, вола вертишь! – рявкнул Маенков, теряя терпение и наступая на старика. – А ну, давай те.

– А те у Василь Васильича, – задребезжал старик, пятясь от Маенкова, и вдруг закричал тоненьким неестественным голоском: – Вы на меня за ради бога не напирайте! Я помереть могу со страху, вам и вовсе не попасть тогда в дверь!

Маенков оторопело уставился на старика. Митя стал между ними и спросил спокойно:

– Кто это Василь Васильич, деда? Кем он тут у вас?

– Василь Васильич? – переспросил старик, сразу затихая и успокаиваясь. – Василь Васильич, известно кто, – хозяин.

– Хозяин, – проворчал, приходя в себя, Маенков. – Какой такой может быть тут хозяин!

– Капитал, – сказал поучительно Черняк, снимая рукавицы и доставая из кармана бушлата пачку сигарет. – У них капитал абсолютно царит. Они еще белые.

– Так ключи, значит, у хозяина? – спросил Митя нахмурясь.

– У Василь Васильича, у него, – закивал головой старик.

– Вот, старая кочерыжка, путаник царя Давида, – сплюнул в сердцах Маенков. – Теперь замок ломать придется!

– Постой! – вступился Митя. – Сломать всегда успеем. Погодим, может быть, хозяин подойдет или рабочие. Сколько сейчас времени?

Часов ни у кого не оказалось, но у старика был свой, никому неведомый способ узнавать время. Он поднял к темному небу растрепанную бороденку и, прищуря один глаз, сказал с уверенностью:

– Надо быть, через час работу начинать!

– А во сколько у вас начинают работу? – спро­сил Маенков.

– А когда придут, тогда и начинают.

– Ну, а придут-то во сколько? – зарычал Маен­ков, вытирая смокшее лицо. – Ох, папаша! Чую я, помрешь ты не своей смертью!

– Свят, свят! – закрестился старик, тряся бородой. – В осмь придут, богородица-дева, радуйся. В осмь, говорю.

– Ишь, контра! – засмеялся Маенков. – Всё знает, а прихиляется. Хитрый лешак!

– Хитрый, – согласился старик, ободренный смехом Маенкова, – хитрый, милок. Поживешь с моё, и ты простоту кинешь.

– Ладно, – вмешался Митя. – Будет! Так через час, говоришь, придут?

– Нет уж, – сказал старик. – Это нет!

– То есть как нет? – обеспокоился Митя. – Что ты говоришь?

– А то и говорю, что и третьего дни с пушек па­лили, и вчерась, почитай, весь день. Так что все как есть распуганы, не ходят.

– Работнички! – презрительно кинул Маенков и в замешательстве почесал затылок.

Тогда выступил вперед неунывающий Черняк. Он ловко стреканул окурок с ногтя на крышу сарайчика и, ласково оглаживая рукой ремень винтовки, спросил медовым голосом:

– А что, полупочтеннейший, не укажете ли вы, случаем, местожительства дорогого Василь Васильича?

– А чего ж не указать, – сказал старик, пугаясь медовой вежливости Черняка больше, чем рычанья Маенкова. – Указать завсегда можно! Пошто не указать? Они вот тут, как раз напротив и живут, за палисадом.

– А может, кого укажете из рабочего класса? – Черняк прищурился. – Одним словом, адресок – кто поближе живет из типографских?

– Можно и из типографских, – засуетился старик. – Зуева Ваську можно – он поблизости. Как на улицу выйти, то и взять направо. Потом, как увидите – на углу лесина сломанная стоит, то за неё и заворотитесь, а тут в аккурат и есть дом с галдареей, что в запрошлом годе горел, ещё Ваську как раз и зашибло на пожаре. Так вы, значится, в тот дом не ходите, а рядом калитка. Так вы и в калитку не ходите, а прямо в ворота – они сломанные с пожара, и все так и ходят через них. Там уже вы и спросите Ваську Зуева.

– Премного благодарен, Мафусаил Иванович, – откозырнул Черняк, показывая в мимолетной усмешке ровные белые зубы. – Революция вас не забудет по гроб жизни и далее.

Черняк вопросительно поглядел на Митю.

– Вопрос ясен, – сказал Митя, поправляя на руке повязку. – Давай, Ефим, к Василь Васильичу за ключами, а Маенков за Васькой Зуевым отправится. Я тут с дедом посижу в его сторожке. Только без про­волочек и чтоб все втихую было сделано, без скандалов.

– Есть без скандалов! – ответили дружки в один голос и, выйдя со двора, разошлись в разные сто­роны.