Часть 4
‹‹ Часть 3             Содержание             Глава 2 ››

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава первая

ТАЙНЫЕ СВЯЗИ

В феврале Митя вернулся из Шенкурска на железную дорогу. Батальон его остался на Ваге. После занятия Шенкурска наступавшие на него с трех сторон колонны соединились в одну ударную группу и, прогнав неприятеля верст на сто к северу, пробивались к устью Ваги.

Почти одновременно с этим движением красные части повели наступление у Средь-Мехреньги, на железной, дороге, на Пинеге, на Мезени.

Фронт интервентов почти на всём протяжении дрогнул и заколебался. Генерал Айронсайд, командующий войсками интервентов и белогвардейцев, кинул на фронт все резервы.

Митя вернулся на железную дорогу в канун этих событий. Внешне всё было как будто по-старому, но Митя с первых же дней почувствовал, что многое здесь изменилось.

«Странная вещь, – писал Митя другу своему Васе Бушуеву, оставшемуся в шенкурской группе, – все у нас как будто спокойно и идет обычным своим порядком, между тем все чего-то ждут, к чему-то готовятся.

Что касается твоего покорного слуги, то он, в ожидании грядущих крупных событий, занят по горло самыми что ни на есть обыденными делами. Рука моя всё не хочет заживать. Сперва это было вроде как пустяковое ранение, а потом что-то с костью не заладилось, и её уже два раза скоблили. По этой причине я в Шенкурске от вас отстал, по её же милости сейчас не попадаю на боевые участки и из боевого комиссара превратился в «просто» комиссара. Разницу тебе объяснять не приходится. Она очень досадна, но, по счастью, на переживания времени не остается. Загружен, как говорится, до ватерлинии. Сейчас вот сижу готовлюсь к лекции по истории партии. Открыл, новую полковую партшколу, и я в ней на положении профессора. Иной раз и туговато, признаться, приходится. С общеобразовательными лекциями ещё куда ни шло – поковыряешь гимназическую премудрость, поскребешь из курса Психоневрологического института, глядишь, лекция и набежит. Что касается истории партии, то тут приходится потеть. На беду, ещё и литературой нужной не разживешься. Библиотека наша вся в одном мешке из-под овса помещается, и наш библиотекарь её на себе таскает. Правда, я тут совершил налет на всех коммунистов и ограбил их дочиста. Все личные книги силком отобрал в полковую библиотеку, так что пришлось у каптёра ещё один мешок утянуть.

Партийной работы сейчас подвалило. Готовимся к общеармейской партконференции и к VIII съезду партии. На конференции наши собираются дать бой по вопросу об отношении к старым военспецам. Занозистый наш нарком что-то тут сильно напутал. Военспецы, им посылаемые, в сильнейшей степени подозрительны. Придется тебе, друг Вася, нажимать на военные знания по причине срочной необходимости иметь своих пролетарских военспецов.

Сейчас в частях идут партконференции. Партийная работа сильно оживилась. Много красноармейцев вступает в партию. Что такое партийная работа в наших условиях – говорить тебе не приходится. На днях в одной из частей соседнего участка было общее собрание коллектива. Принимали четверых в партию. Всё шло хорошо, только вдруг тревога. Наши ребята побросали бумаги и – за винтовки. Оказалось, что белые налетели с фланга, обходом. Дело заварилось сразу довольно круто, но мы быстро с этим справились. Вечером того же дня коллектив собрался снова. Но когда после этого перерыва стали читать неоконченный протокол, то запнулись на первой же строчке. Там значилось: «присутствовало 47 чело­век», а налицо после схватки оказалось тридцать восемь. Из четверых принимаемых в партию осталось в живых двое. Приняли всё-таки всех четверых, оставшимся председатель коллектива сказал: «Выходит, товарищи, что каждый из вас должен за двоих драться».

Такие-то, Вася, у нас дела. Не бранись, что до сих пор не писал тебе. Сутки нынче короткие пошли, не видишь, как летят».

Сутки были и в самом деле коротки, и Митя не заметил, как прошел первый месяц. Каждое утро он вставал полный забот о предстоящих делах и каждый вечер, ложась спать, обнаруживал, что количество дел не убавилось, а возросло. Они рождались каждочасно во множестве, и некоторые из них были столь же безотлагательны, сколь и неожиданны. Вскоре после своего возвращения на железную дорогу Митя получил приказ о пропуске и отправке на территорию белых пятнадцати бывших военнопленных, возвращавшихся из Германии к себе на Печору. Митю поразил самый факт существования на свете людей, которые по своей доброй воле лезут к белым. Он не мог понять, что эти люди только что пришли из чужих земель и ещё чувствовали себя чуждыми тем событиям и движениям, которые в самом Мите пульсировали вместе с кровью, что они были околдованы выстраданной в концентрационных лагерях мечтой о «доме» и были готовы ради осуществления её продать себя в рабство.

Митя, пожалуй, и не пытался понять их. Он знал, что не поймет и не захочет их понять. Тем не менее приказ он выполнил без промедления и с большой точностью. Тихим морозным утром Митя встретил партию на станции Емца и повез к фронту. Дорогой он мало интересовался своими подопечными и не стремился к сближению с ними. Тем более удивился он, когда один из них подошел к нему на остановке и сказал улыбаясь:

– Гляди-ко, стакнулись всё-таки ещё разок.

– Власов? – удивился Митя, узнавая своего недавнего знакомца.

– Сафонов, – поправил военнопленный. – Прошу не забывать: не Власов, а Сафонов.

– Сафонов? – повторил Митя, разглядывая надетую на Власова фронтовую шинель и облезлую папаху. – Кой черт – Сафонов? Почему Сафонов?

– По всему, друг, – и по списку, и по документам. Могу предъявить, если надо.

– Так ты, что ж, так и не уехал тогда из Вологды?

– Уехал, уехал... Это, брат, не так просто уехать. Надо не только через фронт пролезть, но ещё двести верст до Архангельска качать среди белых. Сперва-то я и сам думал, что просто, а потом вижу – дело плохо. Весь изозлился, пока эти вот возвращающиеся домой печорцы не подвернулись.

– Как же ты к ним затесался?

– Устроили, – дипломатически усмехнулся Власов.

– Понятно, – кивнул Митя. – Однако дальше-то как? Что же ты на Печору с ними пойдешь?

– Зачем на Печору? Мне бы только до Архангельска, а там я уже вырвусь.

– Вырвешься? – усомнился Митя.

– Вырвусь!

Глуховатый голос Власова звучал твердо и уверенно. Скулы очертились так резко, будто он зажал эту уверенность между зубов. Он вёз товарищам помощь, деньги, условный код для сношения по радио. Он вез им самое важное – уверенность в том, что они не одиноки, что о них знают и помнят, что фронт движется: им навстречу. Он должен был донести эту уверенность до окруженных шпионами контрразведки товарищей. Он должен был прорваться к ним. И он прорвался.

Он перешел с группой военнопленных фронт, долго мыкался в прифронтовой полосе белых, передаваемый с рук на руки из одной части в другую, но в конце концов попал в Архангельск. Здесь наравне с остальными он был прощупан контрразведкой и остался нераскрытым. До поры до времени их посадили в отдельную казарму на полутюремный-полусолдатский режим. Мало-помалу то одного, то другого стали выпускать – на пробу, на несколько часов в город. Власов как-то отпросился погулять и в казарму уже не вернулся.

В середине дня он зашел в столярную мастерскую союза строителей. В мастерской было довольно людно. Власов подошел к конторщику и спросил вполголоса:

– Стол готов?

Марк Осипович поднял голову от бумаг, увидел Власова, снова ткнулся носом в бумаги и, роняя очки, проворчал сердито:

– Почему я всё должен знать? Справлюсь. Зайдите вечером.

Власов понял, что разговор сейчас состояться не может и что поэтому Марк Осипович откладывает его на вечер.

– Ладно, – сказал он, лениво оправляя папаху. – Вечером так вечером.

Марк Осипович, не поднимая головы, свирепо накинулся на папки с заказами и накладными. В течение последующих двадцати минут он их так перепутал, что потом два дня не мог разобраться. Вечером он имел с Власовым разговор, а часов около девяти зашел к Левиным, неся под мышкой довольно объёмистый сверток.

Илюша собирался уходить и уже держал в руках шапку, когда в комнату вошел Марк Осипович.

– Дани нет? – спросил он, кинув сверток на стул и кладя поверх него неизменный свой картуз, который он носил и зимой и летом.

– Нет, – ответил Илюша.

– Очень хорошо, – сказал Марк Осипович, потирая озябшие руки. – Очень хорошо.

Илюша удивленно поглядел на гостя. Ему были непонятны ни это восклицание, ни особая заинтересованность Марка Осиповича отсутствующим Данькой.

– Он вам нужен?

– Нет, – ответил Марк Осипович. – Он как раз мне не нужен. Но вы очень нужны.

– Пожалуйста! Я всегда к вашим услугам.

– Всегда, – сказал Марк Осипович, усаживаясь за стол, и глаза его сердито уставились на Илюшу поверх очков. – Всегда – это большое слово. Довольно и иногда.

– Вы сегодня какой-то странный, – сказал Илюша, скользнув рассеянным взглядом по неуклюжей фигуре Марка Осиповича.

– Странный... – хмыкнул Марк Осипович, выглядевший нынче действительно неуравновешенным и растрепанным. – А вы думаете – вы не странный?

– Я? Не знаю, право.

– Ну, так я знаю. Вы действительно странный. Конечно, это нетрудное дело – стоять в сторонке с чистенькими ручками. Но разве это честное дело?

– Нет, – сказал Илюша тихо. – Это нечестно.

– А-а! – воскликнул Марк Осипович. – В добрый час! Кажется, у нас с вами сегодня спора не получится.

Он сдернул с носа очки, потом снова надел их, потом сдвинул их на лоб и вдруг, будто забыв, о чём он собирался говорить, беспокойно оглянулся по сторонам.

– Слушайте, – сказал Илюша, внезапно касаясь плеча Марка Осиповича, – вы что-то хотите мне сказать. Да?

– Ну-ну... – воскликнул Марк Осипович, приметно смущаясь и оттого сердясь. – Вы прямо хиромант. Вы такой проницательный, что, наверно, влюблены? А?

Илюша уронил шапку, которую держал в руках, и наклонился за ней.

– Хиромант! – повторил Марк Осипович, проводя пухлой ладонью по склоненной голове Илюши. – Очень хорошо, когда человек начинает прислушиваться к тому, что болит у другого. Так вот, слушайте, какая у меня просьба. Я сказал одному человеку: я зайду в этот дом и в эту квартиру, а ты иди себе по Поморской, по Среднему, и Пинежской, и Костромскому, и опять сверни на Поморскую. Иди не торопясь, иди полчаса, и если не встретишь меня, то это значит, что я всё еще сижу в этом доме и всё устроено. У вас безопасная квартира. За вами никто не следит, и к вам ходят на литературные вечера офицеры. Здесь можно переодеться. У него русская шинель, и она очень заметна, тут все ходят в английских шинелях и шубах. Ну? Как вы думаете? Может он здесь переодеться?

– Конечно, – сказал Илюша, едва дослушав Марка Осиповича. – Как вам не стыдно об этом говорить.

– Стыдно, – сказал кряхтя Марк Осипович. – Я хотел, чтобы всё было ясно. Вы всё-таки рискуете.

– Глупости, – сказал Илюша с внезапной запальчивостью. – Может, надо пойти встретить его?

– Нет, как раз не надо, – сказал Марк Осипович. – Он должен прийти один. Он уже, кажется, пришел.

В кухне хлопнула дверь. Марк Осипович поднялся с быстротой, которой трудно было ожидать от такого неповоротливого толстяка, и заспешил в кухню. Через минуту в комнату вошел высокий человек в старой солдатской шинели, в бараньей папахе и покрытых снегом русских сапогах. Илюша уловил исходящий от шинели застарелый запах казармы, и ему вдруг вспомнился маленький Ситников. И сразу этот незнакомый солдат стал ему особенно близок.

– Проходите! – сказал он приветливо и с непонятной для гостя задумчивостью.

Гость снял папаху и прошел к столу. Марк Осипович шептался о чём-то на кухне с Софьей Моисеевной. Переговоры на кухне длились, впрочем, недолго. Марк Осипович вошел в комнату почти тотчас же вслед за незнакомцем и увлек его, подхватив на ходу свой пакет, в заднюю каморку, в которой стояла кровать Софьи Моисеевны. Через десять минут незнакомец вышел оттуда в ватной коричневой куртке, в чебаке и заправленных в сапоги черных штанах. Он молча протянул руку, и Илюша молча пожал её. Лицо его было всё еще задумчиво и смутно. Ситников не выходил из головы, и не только Ситников. Вспомнились и сцена на берегу Двины, и гимназические собрания, и сидящий за столом Митя Рыбаков, и идущий в тюрьму Никишин. Старые друзья обступили его молчаливой толпой, и вызвать их из небытия было тем легче, что он часто и много думал о них, вёл с ними незаконченные жизненные споры. Он всё ждал чего-то от них и был уверен, что они войдут в его жизнь.

Молчаливый незнакомец, сам того не ведая, перекинул невидимый мостик между ними и Илюшей. Илюша не знал, что тот же незнакомец мог бы этот шаткий мостик укрепить рассказами о комиссаре Рыбакове. Две недели назад Митя Рыбаков пожимал руку, которую сейчас держал в своей Илюша.

В свою очередь и Власов не знал, что стоящий перед ним черноволосый юноша мог бы многое рассказать ему о комиссаре Рыбакове. Они не обнаружили существующей уже между ними жизненной связи. Она осталась незримой для обоих, и они разошлись, так и не узнав о ней.

– Спасибо, товарищ, – сказал на прощанье Власов.

Товарищ... Илюша прислушивался к звуку этого слова с удивлением и внезапным волнением. Больше года не слышал он и не произносил этого слова. За это крамольное слово можно было попасть и в английскую контрразведку, и в белогвардейский застенок, и в тюрьму, и на Мхи.

– Пожалуйста, – сказал он торопливо. – Если вам нужно, можете всегда рассчитывать. Квартира к вашим услугам... товарищ.

– Хорошо, – кивнул Власов и, переглянувшись с вышедшим из каморки Марком Осиповичем, ушел.

Илюша постоял, точно прислушиваясь к только что произнесенным словам, потом потянулся за лежащей на столе шапкой.

– На прогулку? – спросил Марк Осипович, сморкаясь в большой платок с широкой синей каемкой.

– Да... Вы меня простите. Мне надо уйти...

– Ну-ну, надо так надо...

Илюша подошел к висевшему за выступом печи пальто и, сняв его с гвоздя, накинул на себя.

– Застегнись как следует, – сказала Софья Моисеевна, появляясь на пороге кухни. – Такой мороз, а Даня как раз взял шарф.

– Ничего... – бросил Илюша на ходу. – Мне недалеко. – И вышел из комнаты.

Софья Моисеевна озабоченно покачала головой и пошла за ним в холодные сени, предлагая свой теплый платок. Вскоре она вернулась к Марку Осиповичу. Он сидел, положив на стол округлые локти, и тяжелые плечи его почти скрывали низко склоненную голову. Он не заметил, как вошла Софья Моисеевна. Мысли его были далеки от комнаты, в которой он сидел, и, видимо, не очень веселы, хотя приезд Власова не мог его не радовать... Да, конечно, удача Власова, благополучно вернувшегося из опасной поездки за линию фронта и привезшего помощь, была событием радостным и для подпольной организации, и для Марка Осиповича. Но, радуясь удаче Власова, он с внезапной остротой припомнил грустные события, со­путствовавшие его отъезду...

Они касались матроса Вельможного – одного из самых решительных и энергичных большевиков архангельского подполья. Он бежал с мудьюгской каторги в Архангельск и жил нелегально на Поморской, дом номер двадцать четыре, всего через три дома от того, в котором сидел сейчас Марк Осипович. Вельможный был смел, силен и предприимчив. Комитет наметил его в попутчики Власову для перехода через фронт и организации связи с Советской Россией. Контрразведка захватила его почти накануне отъезда. По дороге в тюрьму он пытался бежать. Ему нечего было терять – через несколько дней его всё равно расстреляли бы. И он рискнул. Он был бойцом и дрался до последнего мгновения своей жизни. Конвоиры застрелили его. Власов ушел один и вернулся. Но Вельможный и многие другие не вернутся. Рано или поздно то же может случиться и с Власовым. Сейчас он переодет и обеспечен безопасной ночевкой, но завтра ночевка в том же месте может оказаться небезопасной. Город полон шпионов иностранных и белогвардейской контрразведок, и работа с каждым днём становится всё опасней и трудней.

На первых порах в деле организаций помогла столярная мастерская союза строителей на Троицком. Место довольно бойкое, в мастерской много столяров, заказчиков, тут легко и прийти и уйти, не обратив на себя ничьего внимания, и столковаться о чём надо. Двое товарищей устроились здесь на работу, это тоже было хорошо. И Марк Осипович устроился конторщиком.

Но этого было мало. Нужно было поскорей устраивать нелегальных товарищей, нужно было достать паспорта, квартиры, деньги, продовольственные карточки. В конце концов достали и то, и другое, и третье. Нашли несколько квартир в городе, в Соломбале, Маймаксе и на Исакогорке.

Квартиры были, правда, не совсем удобными, так как сняты были теми же товарищами. Нужны были квартиры посторонние, нейтральные. Он нашел одну такую здесь, у Левиных. У них можно было прятать безопасно документы, шрифты. Но надо было найти ещё две-три квартиры в каких-нибудь купеческих богатых домах, которые были бы вне подозрений.

Найти такие квартиры не сразу удавалось, но работа от того не остановилась. Стали собираться то у одного, то у другого. На одном из собраний в Третьей деревне, за Соломбалой, выбрали комитет. Кроме тех, кто скрывался в подполье, в комитет входил и Теснанов – председатель союза транспортников, бывший на легальном положении. Через него в союзе можно было доставать деньги.

Работа организации понемногу налаживалась. Стали вести пропаганду против белогвардейщины и интервентов. Выпустили первые прокламации, отпечатанные на гектографе. Потом завели маленькую подпольную типографию подле полицейской части, на Петроградском, у Закемовского. Прокламации разбрасывали везде, где только можно: на дорогах, на улицах, на вокзале, в кинематографах, воинских частях. Комитет насчитывал в городе уже сорок коммунистов-подпольщиков; кроме того, организовались ячейки коммунистов в нескольких полках. Много было и сочувствующих... Нет, черт возьми, они-таки порядочно успели сделать и ещё сделают немало.

Марк Осипович поднял голову, возле него стояла Софья Моисеевна. Она коснулась его легким движением руки и сказала озабоченно:

– Слушайте, Марк Осипович, что я вам скажу. Вы возьмете эту шинель от нас?

– Да, да, конечно, – сказал поспешно Марк Осипович. – Вы не беспокойтесь.

– Нет, – вздохнула Софья Моисеевна, поправляя серебряную прядь волос у виска, – я беспокоюсь. Вам не надо брать её сейчас. Это большой узел, поздно вечером вас может задержать квартальная охрана.

– Чепуха! – проворчал Марк Осипович. – Никто меня не задержит.

Софья Моисеевна покачала головой.

– Как хотите, но я не отдам её вам.

Марк Осипович грузно повернулся на стуле. Он хотел сказать что-то сердитое, но взгляд его встретился с ласково мерцающими глазами Софьи Моисеевны, и он сказал:

– Знаете, я вам её оставлю. Вы замечательная женщина.

– Я вам друг, – сказала Софья Моисеевна. – И я вам скажу: вы мне вполне можете доверять, мне и моему сыну.

     ‹‹ Часть 3                Содержание              Глава 2 ››