Часть 4
‹‹ Глава 1             Содержание             Глава 3-4 ››

Глава вторая

ОЛЕНЬКА ВЕДЕТ РАССЕЯННЫЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ

Он опоздал почти на час и, зная строптивый нрав Вари, пустился в объяснения. Но Варя не дала ему долго говорить.

– Ах, пожалуйста, – сказала она, покусывая в досаде губы, – пожалуйста, не надо объяснений!

Илюша умолк, не докончив начатой фразы, и уныло огляделся. Комната показалась Илюше огромной и пустой, хотя она была невелика и всё необходимое из мебели было налицо. У двери в углу стояла перегруженная книгами этажерка, рядом с ней, вдоль стены, два стула; вдоль другой стены – узкая кровать и небольшой шкаф для платья; у окна, полузакрытого одноцветным занавесом, большой стол, заваленный рисунками, свертками бумаги, альбомами и книгами. В комнате не было ни кисеек, ни вышитых подушек, ни одной из распространённейших примет девичьего жилья.

Комната была строга и не всякому могла понравиться. Оленька, попадая в неё, тотчас начинала жаловаться на неуютность и уговаривать подругу повесить по стенам несколько открыток и поставить «ну хоть диванчик, ну хоть какой-нибудь малюсень­кий».

Что касается Илюши, то он находил комнату прекрасной, хотя бы по одному тому, что в ней жила Варя. Он пришел сюда вскоре после перенесенного им сыпняка и с тех пор бывал почти ежедневно. Болезнь свою, несмотря на бурное её начало, он одолел довольно быстро, но тут же занемог другим недугом – длительным и жестоким.

Как и когда это случилось, он и сам сказать не мог бы. Может быть, это началось уже тогда, когда после пяти дней беспамятства он впервые увидел мутный прямоугольник окна и смуглое лицо Вари.

Варя приходила почти каждый вечер и, случалось, просиживала у Илюшиной постели до поздней ночи, Уход за больным был теперь её постоянным занятием. Застряв у отца в Архангельске и будучи оторвана от своих занятий в Петроградской Академии художеств, она в первые месяцы не могла найти себе дела. Между тем живая её натура не могла примириться с вынужденным бездельем. Работа над этюдами скоро ей наскучила. События не могли оставить её равнодушной, занятия живописью стали казаться пресными, ненужными, почти преступными.

В ней проснулась жажда конкретной практической деятельности, принявшей вскоре довольно неожиданное направление. Отец её, старый врач, был настроен оппозиционно к белогвардейцам и интервентам, хотя в этой своей оппозиционности не шел далее воркотни и особо внимательного отношения к больным из политических заключенных. Этих больных присылали из тюрем в Больничный городок, где Александр Прокофьевич работал старшим ординатором уже шестой год.

Соприкасаясь каждодневно с политическими и вообще сталкиваясь по роду своей деятельности со многими людьми, Александр Прокофьевич многое знал о явных и тайных делах новых хозяев Севера. Возвратившись из больницы домой, он каждый вечер рассказывал дочери, единственному в доме собеседнику, всё слышанное за день. Особенно он сетовал на ужасное состояние больных, прибывающих из губернской тюрьмы.

Эти рассказы натолкнули Варю на мысль заняться работой, которая и избавляла её от гнетущей бездеятельности, и в то же время не была в интересах бе­лых и интервентов.

Она поступила на краткосрочные курсы сестер милосердия, успешно их окончила, определилась, благодаря протекции отца, под его начало в больницу и принялась деятельно опекать прибывающих туда на излечение политических заключенных. Рассказы Александра Прокофьевича бледнели перед тем, что она видела собственными глазами. Она проводила в Больничном городке целые дни, а к вечеру, если не было дежурств, бежала к Илюше.

Он был ещё слаб и мало говорил, но глаза его следили за каждым движением Вари. Она выглядела сильно похудевшей. Была строже и резче обычного. Илюша старался поймать её взгляд. Она хмурилась, злилась, отводила глаза. А когда он засыпал, она, не отрываясь, глядела в его лицо.

Когда Илюша стал садиться в постели, она вдруг исчезла и не приходила четыре дня. Потом пришла измученная, осунувшаяся и молча села у его постели.

– Почему вы не приходили? – спросил он, заглядывая ей в глаза и касаясь рукой её платья.

– Я была занята, – сказала она, подбирая платье, – очень занята.

– Неправда, – сказал Илюша, уловив в её голосе нетвердые нотки.

– Да, неправда, – кивнула Варя, хотя в самом деле была занята.

– А что правда?

– Я не хотела приходить, – сказала Варя тихо и раздельно. – Я дала слово, что не приду.

– А всё-таки пришли? Почему?

– Почему пришла?

– Нет, нет! Зачем надо было это слово?..

Он положил руку ей на колено. Она сняла её. Лицо Вари потемнело. Густые брови сошлись у переносицы. Она долго молчала. Илюша смотрел на неё, широко раскрыв глаза и счастливо улыбаясь. Она вскочила со стула, гневная, смятенная:

– Не смейте так глупо улыбаться, слышите, не смейте.

Он, всё продолжая улыбаться, взял её за руку и потянул к себе.

– Оставьте, – сказала она, почти падая на его грудь, и вдруг поцеловала его с какой-то злобной нежностью.

– Ну, вот! – сказал Илюша смущенно.

– Всё равно, – строго произнесла Варя. – Это ничего не значит.

Она снова пропадала три дня. Потом пришла и просидела возле него, не отходя, до четырех часов ночи.

Варя была в эти дни далеко не единственной посетительницей дома Левиных. Часто забегали Оленька и Володя, заходил и Марк Осипович. Красков бывал почти каждый день, но легко было заметить, что он заинтересован не больным, а его сиделкой. Володя, склонности которого к сиделке совпадали с красковскими, именно поэтому наведывался реже. Он, конечно, легко угадывал причины Вариного усердия в уходе за больным, и опять же именно поэтому был с ним особенно внимателен, даже нежен.

Что касается Оленьки, то она прибегала всегда впопыхах, в комнату больного вступала на цыпочках, садилась у постели с таким видом, словно собиралась просидеть полдня, и – убегала через полчаса. Большие светлые глаза её стали ещё светлей, больше и обведены были синими кругами. Она не скрывала своего увлечения Боровским и своего рассеянного образа жизни, связанного с этим увлечением. Случалось, что она только под утро оставляла четырехоконный домик на Костромском и при этом не всегда достаточно твердо ступала по мосткам, ведущим от высокого крылечка на улицу.

– Кутим! – восклицала она, щелкая пальцами. – Страшным образом кутим!

– Что ж, интересно? – спрашивала Варя равнодушно.

– Ужасно интересно! – восклицала Оленька с несколько грустным энтузиазмом. – Но, знаешь, опасно. Затягивает. В общем, в сетях порока и так далее!

Оленька щелкала пальцами и встряхивала стрижеными волосами. В глазах её стоял наивный испуг.

– Дура! – говорила Варя внушительно и сосредоточенно.

– Дура! – соглашалась Оленька. – От рожденья дура!

– Нет, не от рожденья.

– Ну все равно! Знаешь, папа говорит, что легкомыслие меня погубит. Как ты думаешь, погубит или нет?

– Спасет!

Варя мрачно сдвигала темные брови, а Оленька, поболтав ещё минут пять, убегала к Боровскому.

– Люблю! – говорила она с порога, оборачиваясь к Илюше. – Честное слово, люблю! Вы чистый, славный! Я серьезно... – и, смеясь, убегала.

– Странная она стала какая-то, – говорил Илюша, провожая её глазами. – И несчастная, по-моему.

– Терпеть не могу несчастненьких, – сурово отзывалась Варя и, повернувшись к Илюше, прибавляла резко: – И добреньких...

– А сама?

– Я? Злющая-презлющая!

– Злющая... – усмехался Илюша. – А сама как за больным ходит!

– Пожалуйста, не заноситесь! – обрывала Варя, краснея и в самом деле начиная злиться. – Хожу потому, что это доставляет мне удовольствие и... практику. Чистейший эгоизм.

Варя сердито подымалась с места, Илюша обращал к ней бледное, умоляющее лицо. В комнату заглядывал вездесущий Данька, или Софья Моисеевна, или кто-нибудь из гостей – и садились у постели. Тут же, возле постели, возобновились и прекратившиеся было субботние вечера. На первом из них Оленька читала стихи. Красков импровизировал устно «Тысячу вторую ночь», а Володя – музыкальную иллюстрацию к ней. Молодой актер Сережа Волин читал белые стихи. Всё в этот вечер удавалось, всё хорошо звучало. Даже Боровскому, явившемуся в качестве спутника Оленьки, вечер понравился, хотя он и не вполне уяснил смысл происходившего.

– Это что же, театр для себя? – спросил он Оленьку, возвращаясь вместе с ней от Левиных.

– Вроде... – ответила Оленька рассеянно. – Только совсем не похоже.

– Как же это – вроде, если не похоже? – засмеялся Боровский, беря Оленьку под руку. – Так не бывает.

– Бывает, – сказала Оленька, поднимая на Боровского глаза. – И вроде и не похоже, ну, как мы, например.

– Тонко, очень тонко! – сказал за их спинами бесшумно подошедший Красков. – Вы мыслитель, Оленька. Он в самом деле на черта не похож, а вроде черта!

Оленька и Боровский обернулись и рассмеялись.

– Верно! – сказала Оленька. – Удивительно верно. Но откуда вы взялись?

– Доставлял даму по назначению.

– Ну и как? Доставили в полной сохранности?

– К сожалению, да, в полной неприкосновенности.

– Что-то на тебя не похоже, чтобы в неприкосновенности, – усомнился Боровский.

– Увы! – вздохнул Красков. – И для героев есть невозможное. Варенька – сама добродетель.

– Она строгая, – сказала Оленька серьезно.

– До первого случая... – небрежно уронил Боровский и, остановясь, кивнул Краснову на стоящий в глубине пустыря четырехоконный домик: – Зайдем. Виски есть. Остаточки.

– Виски, – зевнул Красков. – Ну что ж, пожалуй, можно и виски.

– Я не пойду, – сказала Оленька, торопливо оправляя шубку. – Поздно. Надо спать.

– Брось! – остановил ее Боровский. – Отоспишься.

– Нет, нет! – запротестовала Оленька. – Надо домой, честное слово...

– Честное слово, не надо, – беспечно оборвал Боровский. – Ну, на минутку!

Он наклонился над Оленькиной рукой, небрежно чмокнул её и, отступив, потянул к себе. Оленька вяло пошла за ним, и все трое, перейдя пустырь, поднялись на крылечко дома.

     ‹‹ Глава 1                Содержание              Глава 3-4 ››