Часть 4
‹‹ Глава 7-9             Содержание             Часть 5 ››

Глава десятая

НАДО ТОЛЬКО ПОДНЯТЬСЯ

Никишин открыл глаза. Кругом стояла непроглядная тьма. Карцером служила вырытая в земле яма, в которую, вдвинули дощатый сруб, засыпанный толстым слоем земли. Это была могила – несколько больших, против обычного, размеров.

Никишину пришла в голову дикая мысль, что он и в самом деле в могиле, что он мертв. В то же мгно­вение он почувствовал прикосновение к своему лбу и совсем близко от своего лица чье-то дыхание. Он вздрогнул и шевельнул рукой.

– Ожил? А? Слышь, товарищ, – сказал кто-то возле самого уха.

Рядом с ним человек, живой человек! Значит, он не умер, значит, жизнь продолжается. Ему захотелось коснуться этого человека. Он протянул руку, и она скользнула по жесткой парусине. Невидимый това­рищ, как и он сам, одет был в арестантские лохмотья. Это прикосновение вернуло ему привычные ощущения. Он снова был в мире обыденного.

– Мы в батарейном карцере? – спросил он, приподнимаясь на локте.

– Нет, – ответили ему, – мы за бараками.

– Кто тут со мной?

– Ладухин.

– Ладухин, – повторил Никишин. – Ладухин...

Он стал перебирать в памяти все, что знал о Ладухине... Комиссар полка... Укрепления у Солозского монастыря на Летнем берегу Белого моря... Первый натиск интервентов с моря под Архангельском, отступление с горсточкой красных к железной дороге, бой, ранение... Плен... Губернская тюрьма, лазарет... Мудьюг... Он знает жизнь каторжанина Ладухина как свою. Но лица его вспомнить не может.

Скоро к Никишину сползлись другие сидельцы карцера – латышский беженец Стукля и Сафонов, о котором Никишин знал мало, хотя прибыл с ним на Мудьюг в одной партии. Он казался человеком замк­нутым и необщительным. Объяснялось это отнюдь не свойством его характера. Власов скрывал свою настоящую фамилию, по которой могли опознать его. Он сразу вошел в тесную связь с каторжанами-большевиками, но был осторожен в общении с незнакомыми каторжанами и мало рассказывал о себе, боясь случайно проговориться или что-нибудь напутать в придуманной им биографии некоего Сафонова.

Никишин мало знал о каторжанине Сафонове и совсем не подозревал в нем подпольщика-большевика Власова.

Но сейчас это не имело никакого значения. Одно то, что они вместе погребены в могиле, сближало так, как не сближает и долгая совместная жизнь на воле. В подобной обстановке простой инстинкт самосохранения толкает людей друг к другу. Уже через минуту после того, как Никишин очнулся, Ладухин и Стукля сидели вплотную возле него и жадно расспрашивали о новостях каторги. Но в карцере был пятый человек, Никишин скоро догадался о его присутствии по непрестанному чавканью, раздававшемуся откуда-то из угла.

– Кто это? – спросил Никишин, невольно обора­чиваясь на этот неприятный звук.

– Адвокат, – ответил Стукля.

– Что он там жует?

– Ошмотья кожаные, – сказал Ладухин. – Довели, гады, человека...

Никишин поежился и припал к плечу соседа. Они снова заговорили о новостях каторги. Ладухин зашевелился в темноте, и Никишин почувствовал, что он поднимается на ноги.

– Ты что? – спросил Никишин и чуть не прибавил: «Куда?», но осекся, поняв бессмысленность во­проса.

– Поразмяться надо, – сказал Ладухин. – Вставай, ребята! Цингу насидите!

Никишин поднялся. Голова ударилась о низкий потолок.

– Осторожней, – тихо сказал Ладухин. – Посередине встань между столбов. Ну-ко, давай, цепляйся. – Он нащупал рукав Никишина и потянул его на себя. Власов, уцепившись за Никишина, тоже поднялся, Стукля остался сидеть. У него болели ноги, он еле двигался.

Они втроем топтались на месте. Под ногами чавкала влажная земля. В углу возился Адвокат.

Они снова сели. Время тянулось медленно. Когда Никишина в привычный час стало клонить ко сну, он рассчитал по этому признаку, что со времени его вселения в карцер прошло часов семь-восемь. Впрочем, расчет был чисто умозрительный. Ощущения не подкрепляли его. Никишину казалось, что прошло по крайней мере с неделю, а может быть, и больше.

Несмотря на то что хотелось спать, заснуть не удавалось. Они сползлись на середину карцера и долго рассказывали друг другу разные небылицы. Потом всё же решили устраиваться на ночлег.

Настила в карцере не было, одеял тоже. Они сняли с себя одежду и постлали её посредине карцера в одну общую кучу, сквозь которую не могла просо­читься влага. Вместо одеяла они натянули на себя пальто Ладухина.

Но и это не спасло от сырости. Ночью сверху стало капать.

– Дождь, верно, идет на воле, – проворчал Власов и натянул пальто на голову.

Теперь капли падали на голые ноги, и это было ещё хуже.

Под утро в карцере стало так холодно, что все четверо застучали зубами.

В конце концов они не выдержали и, свирепо ругаясь, поднялись на ноги. Стукля остался лежать прикрытый ладухинским пальто.

Топчась по команде Ладухина на месте, Никишин поймал себя на том, что он засыпает и снова просы­пается. Тогда он прислонился к столбу, подпиравшему дощатый потолок, и задремал. Сквозь дремоту он слышал, как падали редкие капли.

Так прошла первая ночь. Сквозь двери карцера начал пробиваться глухой шум. Каторга проснулась. Прошагали, расходясь на работу, партии картожан. Где-то запела, как комар, пила. Никишин жадно прислушивался. Его неудержимо потянуло наружу. Всё дурное и мучительное, что было за стенами карцера, вдруг забылось. Страшная каторга, песчаные берего­вые низины Мудьюга казались теперь вольным краем, полным света, движения, ветра, голосов. И, словно подслушав Никишина, кто-то снаружи застучал запорами. Дверь открылась. За нею было моросливое, серое утро. Никишину оно показалось ослепительно ярким и сияющим. Свет полоснул по глазам. Никишин зажмурился и жадно глотнул открытым ртом свежий воздух.

Так стоял он с минуту, неподвижный, застывший, успокоенный, а когда открыл глаза, то снова всё было темно.

– Что это? – испуганно произнес Никишин.

Ладухин ответил:

– Галеты принесли и воду. Кружка есть у тебя?

Кружки у Никишина не было. Его привели сюда не из барака, и он не мог захватить её с собой.

– Ладно, – успокоил Власов, – из моей напьемся. Бери галеты.

Он коснулся плеча Никишина. Никишин нащупал руку товарища и взял галеты. Их было всего две, а не три или четыре, как в бараке. Не было и жидкого супа на обед. Ничего, кроме двух галет и кружки воды на весь день.

– Ты сразу не ешь, – сказал Ладухин, – одну отложи на вечер.

Он послушался совета и съел только половину пайка. Но одной галеты после суточной голодовки было достаточно только на то, чтобы сильней почувствовать голод. Он потянулся за оставшейся галетой и, стараясь не жевать громко, съел её.

– Ты что? Все прибрал? – спросил Ладухин сурово.

– Да, – виновато ответил Никишин.

– Вот что, – глухо заговорил Ладухин. – Ты заруби себе одно: если хочешь отсюда живым уйти, держись в струнку. Галеты на весь день раскладывай, жуй больше. Лишка не лежи и нервами не играй. Иначе, брат, конец. Понял?

Никишин понял. В этой промозглой тьме нужна тройная живучесть, тройное упорство, только воля может вывести отсюда живым.

– Всё одно паразиты биты будут, – сказал ночью Власов. – Дай срок.

– Спи, – проворчал Ладухин, как всегда озабоченный практическими соображениями. – Поздно уже. Ночные караулы развели:

– Ладно, – согласился Власов. – Попробуем.

Он, как и все остальные, молчаливо признавал за Ладухиным права хозяина и распорядителя этого ма­ленького темного мира. Ладухин раздавал галеты, делил воду, кормил Адвоката, следил за тем, чтобы товарищи время от времени разминали ноги. Он мог безошибочно найти в темноте любую вещь, всегда, по каким-то ему одному известным приметам, знал который час.

Вещи были ему послушны. На каторге он всегда что-то организовывал; вокруг него всегда роились люди. Он знал, кто из конвойных строг и кто покладист, знал подноготную всех каторжан. У Никишина он быстро выведал план его побега, но в подробные разговоры по этому поводу не вступал.

На четвертую ночь случилась беда. Они спали, тесно прижавшись друг к другу. Воздух был тяжел и смраден. Среди ночи их разбудил шум. Они вскочили сонные, перепуганные. Рядом с ними кто-то кричал.

– Кто тут, кто? – забормотал Никишин торопливо и испуганно.

– Стукля! – крикнул ему на ухо Ладухин. – Стукля зашелся!

Стукля бился о двери, ляскал зубами и кричал в исступлении:

– Откройте! Откройте! Я скажу, скажу, кто подговаривал меня бежать! Всё скажу! Отправьте меня домой. Откройте! Миленькие, откройте!..

Стукля истерически рыдал, грозил, умолял, взывал о помощи. Но никто не отзывался на его вопли, никто не слышал их. Каторга спала.

Товарищи пытались успокоить Стуклю, оттащить от двери. Он продолжал кричать, отбивался, разорвал Никишину рубаху, расцарапал Власову лицо; потом сразу смолк. Его положили на сваленную посредине карцера одежду. Всю остальную ночь и следующий день он пролежал без движения. Ладухин насильно вливал ему в рот воду, пытался кормить галетами. Стукля глотал воду и тихо мычал, потом и мычать перестал, только громко ляскал зубами и дрожал всем телом.

На следующую ночь Никишин лег с ним рядом, стараясь согреть его своим телом. Он плотно прижимал его к себе и не отпускал до тех пор, пока Стукля не перестал дрожать и не обнял Никишина.

Так они и заснули, обнявшись. Так и проснулся Никишин утром и сразу почувствовал что-то необычное в положении тела своего товарища. Рука Стукли, закинутая на шею Никишина, была скрючена, тяжела, холодна...

Спустя час охранник принес галеты и воду, и Ладухин заявил, что один из заключенных умер. Охранник ничего не сказал. Они ждали, когда придут, чтобы убрать труп. Но час проходил за часом, и никто не шел. Они принялись колотить ногами в дверь.

Работавший поблизости каторжанин подошел снаружи к двери и спросил, в чём дело. Ему объяснили. Каторжанин отошел и, вскоре вернувшись, крикнул через дверь, что он сообщил надзору о смерти Стукли. Но прошло ещё много часов, прежде чем явились наконец двое конвойных и, взяв труп за ноги, вытащили его волоком из карцера.

Теперь их осталось четверо. Через два дня кончился пятнадцатидневный срок Ладухина. Он ушел, оставив товарищам свое пальто.

В яме осталось трое.

Через день слег Власов. У него открылась странная болезнь. Когда он нажимал на щеку, из глаза текла какая-то жидкость. Его нестерпимо мучили ревматические боли в суставах. Через три дня он перестал двигаться. Никишин потребовал у охранника, приносившего воду, чтобы он вызвал врача. Охранник – молодой, бледный солдат – привел фельдфебеля.

Фельдфебель поглядел на больного и, покачав головой, ушел. Спустя час бледный солдат снова заявился в карцер и сообщил:

– В лазарет приказано вести!

Долго тащились они до стоящего неподалеку лазаретного барака. Власов был грузен, а Никишин и сам едва держался на ногах. Солдат тоже был слабосилен, но старался помочь как мог. Всю дорогу он жалостно вздыхал, безусое лицо его страдальчески морщилось. Видя, что начальства поблизости нет, он дважды разрешал передохнуть Никишину.

Никишин садился на землю, обнимал Власова и, блаженно улыбаясь, подставлял лицо холодному морскому ветру.

Солдат садился в двух шагах от них и, отвернувшись, отирал глаза ладонью. Заметив вдалеке фельдфебеля или ещё кого-нибудь из начальства, он испуганно вскакивал. Никишин поднимался вслед за ним. Они подхватывали Власова под руки и, спотыкаясь, брели дальше. Измученные, они дотащились наконец до лазарета. Расставаясь, Никишин и Власов поцеловались.

Солдат виновато вздохнул.

– Пошли, брат, – сказал он Никишину. – Тебе обратно надо.

Никишин побрел назад. Он старался растянуть обратный путь, идти медленней. Вот земляной скат крыши карцера, колючая проволока, темный прямоугольник низкой двери... Солдат, торопливо сунув Никишину в руки пачку сигарет и коробок спичек, открыл дверь... В нос ударил удушливый запах нечистот и сырости. Никишин невольно попятился.

– Ну, что же ты, – растерянно затоптался солдат.

Никишин поглядел на солдата, и ему стало жаль его.

– Ладно, – сказал он, выпрямляясь. – Иду, – и решительно вошел в карцер.

Теперь их осталось двое. Адвокат сидел в углу и монотонной скороговоркой бормотал латинские стихи. На третий день он умер. Его вытащили за ноги, как Стуклю.

Никишин остался один.

Теперь он должен был собрать все силы, чтобы не последовать за Адвокатом. Началась длительная борьба с самим собой.

Он пел песни, – все песни, какие знал. Оказалось, что он знал очень мало песен. Тогда он стал петь все песни снова. Это походило на стихи Адвока­та. Нет, этого не надо. Он встал, потянулся и заставил себя улыбнуться.

– Бывает хуже, – сказал он громки. – Верно? Бывает хуже... Понимаешь, – хуже бывает!

Конечно, это так. Путиловский слесарь Лохов сидел в этом карцере зимой. Было двадцать градусов мороза, и ему не давали горячей воды. А Гуляев? Он отморозил ноги, и когда в лазарете с него снимали белье, вместе с бельем снимались и полосы кожи.

Никишин топтался на месте, разговаривал. Он аккуратно делил каждую галету на две части и съедал паек в четыре приема, в разное время дня. Он долго жевал каждый кусок, прежде чем проглотить. Тело отказывалось повиноваться, – он заставлял его быть послушным. Ему не хотелось по утрам вставать, – он заставлял себя вскакивать. Ему тяжело было двигаться, – он методически проминался по карцеру. Он заставлял себя снимать на ночь ботинки и ложился, засунув ноги в рукава ладухинского пальто. Утром он кричал себе:

– А ну, вставай!

Но голос его был еле слышен. Он слабел с каждым днём. На пятнадцатые сутки он уже не мог подняться. Тогда он повернулся на спину, привстал, схватил себя руками за лодыжки и начал сгибать и разгибать ноги. Он всё ещё не сдавался.

Утром на шестнадцатый день дверь распахнулась.

Выходи! – скомандовал фельдфебель.

Никишин через силу поднялся и, держась за стены, пошел к двери. Каждое движение причиняло боль. Пол ходил под ним ходуном. С трудом добрался он до двери и остановился на пороге. Свет ударил в глаза и ослепил его. Он качался, хватал руками воздух и наконец упал. Некоторое время он лежал без движения, потом приподнял голову, оперся о землю дрожащими руками и широко открыл рот. Грудь разрывало от свежего воздуха, болели глаза; лагерь кружился, плыл куда-то в сторону.

Он старался остановить это кружение и наконец поймал взглядом неподвижно стоящий барак. Он повернулся к нему всем телом и долго смотрел в одном направлении. Теперь надо было только встать и идти все прямо, никуда не сворачивая до самого барака. Там его товарищи, они помогут. Надо только встать и пойти...

Но встать он уже не мог. Тогда он тяжело подобрал под себя ноги, уперся коленями и ладонями в землю и на четвереньках пополз к бараку.

     ‹‹ Глава 7-9                Содержание              Часть 5 ››