Часть 5
‹‹ Глава 2-3             Содержание             Глава 5-7 ››

Глава четвертая

ТРУДНОЕ ПОРУЧЕНИЕ

Митя не участвовал в последних операциях под Плесецкой. Вместе с полком, в который влили остатки его батальона, он был переброшен в Петроград: к городу подступал Юденич. Эшелон прибыл к месту назначения в середине дня и остановился далеко от вокзала, в каком-то глухом тупичке. Митя долго плутал в бесконечной паутине рельсов и стрелок, обходя вереницы разбитых вагонов и замороженных паровозов, пока добрался наконец до вокзала и вышел на Знаменскую площадь. Город был просторен и тих. Вокруг памятника Александру III спали вповалку какие-то люди. Трамваев не было. Кое-где на рельсах багровели пятна ржавчины. Бумажный сор густо лежал на Невском проспекте. Под ногами хрустела подсолнечная шелуха. Магазины были заколочены, часть зеркальных витрин разбита, и осколки стекла лежали тут же, возле витрин. На Литейном стояла брошенная на произвол судьбы пролетка. Прохожие были редки, только у хлебных лавок дежурили длинные молчаливые очереди. Люди с пронумерованными мелом спинами сидели скорчась у стен, на ступеньках подъездов, прямо на панели и дремали. Они были неподвижны и молчаливы. Город напоминал тяжелобольного.

Только на окраинах было оживленно и людно. От застав и заводов шли отряды вооруженных рабочих. За Московскими воротами рыли окопы.

Остаток дня Митя провел в хлопотах, связанных с устройством судьбы эшелона, с его назначением, добыванием продуктов, кормежкой, подготовкой к завтрашней отправке на фронт. Часам к десяти вечера всё наконец было устроено и Митя, сговорившись с комиссаром полка, ушел в город.

Улицы были темны и пустынны. Электричество не горело. Кое-где виднелись керосинокалильные фонари, давно вышедшие из употребления, но теперь вновь зажжённые. Падал редкий снежок.

Проходя Свечным переулком, Митя услышал чей-то сдавленный крик. Митя прислушался. Кто-то крикнул: «Помогите!» – и умолк. Расстегивая на ходу кобуру, Митя бросился на крик. За углом Коломенской суетились едва различимые тени. Митя выхватил наган и крикнул подбегая:

– Стой! Стрелять буду!

Тени метнулись и скрылись в переулок. С панели поднялся дрожащий старик и, всхлипывая, стал стряхивать с одежды грязь. Он был в одном жилете и без шапки.

– Что с вами? – спросил Митя – Вас ограбили?

– Убили! – прохрипел старик. – Убили! – И вдруг закричал надтреснутым голосом: – Караул! Держи!

– Успокойтесь! – сказал Митя, беря его за руку. – Чего же вы сейчас-то кричите? Это бесполезно! Одевайтесь. Где вы живете?

– Тут, на Глазовой, – пролепетал старик. – Тут, на Глазовой, недалеко.

– Вот и ладно, – сказал Митя. – Вместе и пойдем.

Он поднял валявшееся на панели пальто и накинул его на плечи старика.

– Пиджак, – простонал старик. – Где пиджак и шляпа?

Пиджака и шляпы не оказалось. Старик надел пальто и, цепляясь за Митину руку, побрел с ним по темной улице.

Всю дорогу он что-то бормотал себе под нос, а у ворот дома схватил Митю за крючок полушубка и за­стонал с горечью:

– Петербург... Ведь это Петербург... Северная Пальмира... «Люблю тебя, Петра творенье...» А? До чего довели!

Он потоптался на месте, сокрушенно мотая головой, и вдруг спросил, с опаской оглядывая Митино военное обмундирование:

– А вы не большевик?

– Большевик, – усмехнулся Митя.

Старик отодвинулся от него и, сунув нос в воротник, молча забарабанил в ворота.

– Прощайте, папаша, – кивнул Митя, застегивая кобуру.

– Я не папаша, – огрызнулся старик. – Я действительный статский советник. Я с вами свиней не пас. И вообще, я отлично обошелся бы и без вашей помощи. Да-с. А вы, может статься, их сообщник. Эти штучки мы знаем. Одна шайка.

Митя покачал головой и сказал серьезно:

– Собственно говоря, действительно вас надо бы раздеть.

Старик испуганно съежился и неистово забарабанил в ворота. Митя шел по пустынной улице и смеялся. Его никто не слышал. На лицо падали мягкие снежинки, лицо было влажно, как от слез... Странный город... И странные чувства преследуют его в этом городе сегодня... Зачем и куда он идёт?

Он остановился перед большим серым домом на Николаевской, возле ипподрома. Неужели он шел в этот дом? Неужели он думал об этом, когда уходил с вокзала, сказав товарищам, что идет погулять? Неужели он хитрил сам с собой, кружа по окрестным улицам, и знал, что всё-таки придет к этому дому?

Может быть. В конце концов, вполне естественно, что он пришел навестить старого друга и учителя (но старый друг и учитель на фронте – он это знает). Митя постучал в ворота (возможно, он уже вернулся о фронта). Митя постучал сильнее (может быть, вообще никого уже нет – уже целый год он не писал Новикову и не имел о нем известий). Митя вздохнул и опустился на тумбу у ворот. Он не видел Сергея Федоровича Новикова с того памятного дня, когда крамольный студент садился рядом с жандармом в розвальни, чтобы из одной ссылки ехать в другую. Теперь это уже не ссыльный студент, а крупный политический работник, боевой фронтовой комиссар.

Митя писал Сергею Федоровичу нечасто. Ответы получались тоже нечастые, но они были подробны. Эти письма политического наставника, деловитые и дружественные, Мите всегда были дороги и всегда как бы подталкивали вперед. Иногда в этих редких письмах были коротенькие приписки жены Новикова – Геси Левиной, два-три приветливых слова, поклон... Какая-то она сейчас? Господи, неужели он увидит её, через несколько минут увидит!

Митя растерянно и робко улыбнулся в темноту. Из парадной выглянула чья-то голова в картузе.

– Вам кого? – спросила голова, подозрительно оглядывая гостя.

– Мне в шестнадцатый номер, – ответил Митя, вставая с тумбы.

– А вы кто будете? – спросила другая голова, просовываясь в дверную щель ниже первой.

– Я в шестнадцатый номер, – повторил Митя. – Я только что с фронта.

– С фронта? – заинтересовалась первая голова, и из парадной вышел вихрастый долговязый подросток. – А как там на фронте? Какие известия?

– Известия потом, – сказал Митя, – обратно пойду, всё, что хочешь, расскажу. Ты мне сейчас ворота открой, товарищ дворник.

– Мы не дворники, – вмешалась перепоясанная накрест шалью женщина, вылезая из парадной. – Дворников у нас теперь нет. Мы домовая охрана из жильцов. По очереди ночью дежурим.

– Слушай-ка, товарищ, – дернул Митю за рукав вихрастый паренек. – Ты про фронт всё-таки ска­жи. У меня у самого батька вчерашний день на Юденича ушел.

Пришлось рассказывать о фронте – о всех фронтах. Паренек впился в Митю, словно клещ, и продержал бы его у ворот до утра, если бы Митя через полчаса решительно не потребовал, чтобы ему открыли ворота. Женщина достала из-под юбок большой ключ и отперла калитку.

– Я тут подожду тебя, – сказал паренек, с сожалением пропуская Митю под арку ворот. – Ты когда назад-то пойдешь?

– Не знаю, – отмахнулся Митя. – Может, через час, может, раньше.

Он прошел во двор и ощупью поднялся по темной лестнице в четвертый этаж. Чиркнув спичкой, он нашел нужную дверь и позвонил. Ему долго не открывали, и, позвонив ещё раза три-четыре, он заметил, что ручка звонка дергается слишком легко, – по-видимому, проволока, соединяющая её с колокольчиком, оборвана. Тогда он легонько постучал и тотчас услышал по ту сторону двери какие-то шорохи и лязг железа.

Митя поспешно оправил ремень на полушубке и уже прикоснулся к папахе, чтобы оправить и её, но тут открылась дверь – и Митя, как был, так и остался с поднятой рукой.

...Она стояла на пороге. За спиной её теплился синий огонек, фигура её была точно вырезана черным по бледно-синему фону и вставлена в узкую раму распахнутых дверей. Лица её, обращенного в лестничную тьму, не было видно. Чуть белел овал его, и вспыхивали влажные пятна глаз.

– Скорей! – сказала она, видя, что Митя не трогается с места. – Скорей входите, а то напустите холоду.

Он вошел в кухню. Она повернулась к нему и тихонько вскрикнула:

– Митя! Вы?

– Я самый, – сказал он, сильно встряхивая поданную руку. – Как живете? Как Сергей Федорович?

– Сережи нет. Он в Сибири.

– Давно?

– С тех пор как Восточный фронт перевалил через Урал. Он всё время на Восточном. А вы откуда свалились?

– Почти из дому. С Плесецкой. Из-под Архангельска.

– Давно там?

– С самого начала северной истории, с. июля прошлого года.

– А к нам надолго?

– Завтра утром ухожу с полком.

– Куда?

– Да тут, недалеко. У вас под боком. На Юденича.

– Вот как!

Они говорили стоя. Она забыла пригласить его сесть. Помолчав с минуту, она сказала:

– Я рада вас видеть, Митя. И вам надо помыться, будем пить чай.

Геся вышла. Митя огляделся. Кухня была просторная, барская, в два окна, с большой кафельной плитой, с широкой фаянсовой раковиной и тремя рядами полок для посуды. Впрочем, от двух рядов остались только медные кронштейны, а на третьей вместо посуды громоздились узлы, аптекарские пузырьки, пачки газет, книги, опрокинутая бутылка с остатками соски на горлышке. У окна стояла широкая кровать. Кровать была дорогая, палисандрового дерева, но украшения на ней были сбиты и исковерканы. С кроватью соседствовал обеденный стол красного дерева. Вокруг него стояли два жалких колченогих табурета и два старинных павловских кресла. Всё это освещалось скверной жестяной коптилкой на дорогой хрустальной подставке.

Митя с удивлением оглядел фантастическое соседство роскоши и нищеты. Взгляд его остановился на странном сооружении, стоящем на плите. Это был какой-то балдахин из портьер, осенявший наваленную на ящик горку одежды. Митя не успел понять назначения этой невиданной конструкции. Вошла Геся с охапкой досок и перекинутым через плечо полотенцем.

Она быстро растопила маленькую буржуйку и поставила на неё пузатый кофейник с чеканкой, с дужкой из слоновой кости, но темный от копоти и дыма. Митя спросил Гесю о странном смешении стилей в обстановке.

– Эта квартира раньше принадлежала банкиру Бернгардту, – сказала Геся равнодушно. – Сперва жилищный отдел вселил нас к нему в одну комнату, а потом, когда хозяин бежал за границу, квартира заселилась, хотя и сейчас половина пустует. С нами тут живут ещё четверо – актер, водопроводчик и два брата-монтёра. По большей части, впрочем, все здесь в кухне толкутся, потому что здесь буржуйка и един­ственная на всех люстра.

Она указала на жестяную коптилку, и Митя вспомнил свою фронтовую землянку с такой же коптил­кой. По-видимому, линия фронта имела большее протяжение, чем устанавливали официальные данные. Здесь, в бывшей банкирской квартире, ныне заселенной монтерами и водопроводчиком, тоже был фронт со своей борьбой, лишениями, своими разрушениями и победами.

И в то же время это был дом, оседлое жильё – тёплое и обжитое. И буржуйка, почти такая же, как во фронтовой землянке, горела здесь совсем иначе – она излучала покой и блаженную немоту. Он сел на пол и открыл дверцу. Геся присела на табурет и наклонилась к огню. По лицу её блуждали багровые тени.

– Ну вот, – сказала Геся, поднимаясь, – чайник готов. Отправляйтесь мыться.

– Что, что? – переспросил Митя, следя за каждым движением Геси и, видимо, ничего не слыша.

– Мыться, – повторила Геся, – мыться. Поняли?

– Понял, – сказал Митя смущенно и поднялся на ноги.

Геся взяла коптилку, чайник, полотенце и провела его в ванную. Она вылила воду в кувшин, повесила полотенце на вешалку, выдвинула из-под ванны тазик и ушла.

– Жаль, мыла нет! Уж вы как-нибудь так, – сказала она, притворяя за собой дверь.

Ванная представляла собой примерно такое же зрелище, как и кухня. Дорогие изразцы, мраморная ванна, стопка изорванных книг, сломанное кресло, высокое трюмо, затащенное сюда, видимо, из гостиной взамен стенного зеркала, от которого осталась над раковиной только рама.

Это трюмо доставило Мите сомнительное удовольствие: впервые за последние два года он мог видеть своё отражение во весь рост и с обличительной точностью. Он с любопытством уставился на стоящего перед ним парня в перетянутой тонким ремнем гимнастерке и ватных штанах, запущенных в порыжевшие сапоги. Росту парень был среднего, в плечах широк (Митя не заметил, как пришла с годами эта ширина плеч). Стоял он на земле прочно, но особой статностью не отличался. Лицо, в едва заметных рябинках, заросло давно не бритой светлой бородкой; нос был несколько рыхл, глаза очень светлы, каштановые волосы сбиты комом. Он не получил удовольствия от лицезрения своей особы, но, отвернувшись от зеркала, невольно повел плечами, как бы проверяя ширину их, и покачался на мускулистых коротких ногах. Тело было сильным и сбитым, и он испытывал удовольствие от ощущения своей силы.

Он скинул гимнастерку и стал мыться. Когда го­рячая вода вышла, он стал плескаться в холодной. По­том он скинул сапоги, залез в ванну и сел на её край. Холодная вода колола горячие, слипшиеся на ногах пальцы. Он подставлял голову под кран, фыркал, кряхтел. Вода журча убегала в решетчатое отверстие на дне ванны и снова набегала из булькающих веселых кранов. Должно быть, он пробыл в ванной очень долго, потому что, когда он вернулся в кухню, чайник снова закипел.

– Какой же вы лохматый, – удивилась Геся, увидя его, – хоть бы причесались!

Она принесла ему расческу, но волосы не повиновались ей. Прическа никак не выходила. Геся, улыбаясь, следила за его движениями и вдруг сказала тихо, даже печально:

– А вы сильно изменились, Митя!

– Нет! – сказал он, отводя глаза, боясь, что она поймет, что это «нет» относится к прежнему его от­ношению к ней.

Она усмехнулась и передернула накинутую на плечи старую кацавейку.

– Давайте-ка чай пить!

Он пил чай, и не из жестяной кружки или какой-нибудь консервной банки, а из настоящего, стеклянного стакана. И хотя чай был морковный, но казался он необыкновенно вкусным. За чаем Митя вспомнил, что захватил с собой сегодняшний и завтрашний паёк. Он тотчас выпотрошил полушубок и выложил на стол хлеб и сахар.

Хлеба было что-то около трех фунтов, чуть не трех­недельный паек петроградца. Что касается сахару, то он оказался совершенной роскошью, – Геся давно его не видала.

– Да вы богач, – сказала она, увидев эти дары.

– Я всегда был богачом!

– Ну-ну, не хвастайтесь! И уберите всё это обрат­но. Сахару я возьму кусочек, а хлеб забирайте, и без всяких разговоров. Вам на фронте нужней.

– Нужней! – возмутился Митя, даже краснея от волнения. – Да нам по полтора фунта на день дают, а вы тут на восьмушке сидите.

– А вы что думали, фронт на восьмушку посадить! И не кричите, пожалуйста, на меня!

Голос её был строг и ровен, и Митя тотчас умолк. Он не мог спорить с ней. Он смотрел на неё через стол, видел бледность и худобу её щек. Но ни блед­ность, ни худоба ничего не могли сделать с этим прекрасным лицом, как валенки и замурзанная кацавейка не могли скрыть её статности и прямоты осанки. Время и лишения, казалось, не коснулись её. Это была всё та же Геся, что и шесть лет назад... Та же синеватая чернота волос, гладко уложенных двумя скользящими к прозрачным ушам скатами; тот же чистый лоб и высокая белая шея; те же крупные, несколько резкие черты лица; те же глубоко вырезанные глазницы и прямой с легкой горбинкой нос... Митя опустил глаза и спросил откашливаясь:

– Сергей Федорович что пишет? Как он там жи­вет?

– Да примерно так же, как вы.

– Он в какой сейчас армии?

– В первой, комиссаром дивизии.

– Сюда не наезжает?

– Прошлой осенью приезжал на четыре дня по делам. Теперь не знаю, когда будет. Пишет: «Дай вот Колчака в Тихий океан спихнуть, тогда». А до Тихого океана, знаете, Митя, не так уж близко.

– Да и не так далеко! А вы как тут устроились?

– Я в Петросовете. В здравотделе.

– Много работаете?

– Сколько могу. Я ведь очень связана сейчас... – Геся запнулась, потом быстро протянула руку к Митиному стакану. – Дайте я вам ещё налью!

– Что ж, пожалуй, выпью, – сказал Митя, думая, чем бы таким она могла быть связана. – Из стакана-то, черт знает, как пьется!

– Вот и хорошо. И пейте, если пьется. Мы сейчас ещё чайник согреем.

Геся встала из-за стола и, взяв чайник, подошла с ним к водопроводному крану. В кухне что-то пискнуло и закряхтело. Митя не понял, откуда исходит это странное кряхтенье, но Геся быстро обернулась и с беспокойством взглянула в сторону стоявшего на плите сооружения. Теперь оттуда явственно слышался детский плач. Геся поспешно завернула кран, поставила чайник на буржуйку и подошла к плите. Пальто и одеяло мигом сброшены были на табурет, и Митя увидел большой ящик от комода, новое назначение которого не оставляло теперь сомнений.

Забыв, о Мите, Геся что-то ворошила в ящике и приговаривала над ним. Митя остановившимися глазами следил за её движениями и вдруг услышал её ти­хий голос: «Хотите посмотреть?»

Митя на цыпочках подошел к плите и увидел маленькое личико и крошечный, совсем круглый в зевоте рот. Геся искоса глянула на Митю, потом ловким движением развернула ребенка. Розовое тельце закопошилось в белой належанной ямке. Геся взяла в ру­ки забавно маленькие ступни и потянула за них.

– Вот какие мы большие! – сказала она с гордостью, и лицо её покрылось румянцем. Она не смотрела на Митю, и он почувствовал себя несчастным.

– Шикарная девица! – сказал он, стараясь быть веселым.

– Конечно, шикарная! – сказала Геся, закутывая девочку в одеяльце.

– Как же её зовут?

– Зовут её Сонькой, по бабушке.

– Софья Сергеевна, – сказал Митя басом. – Софья Сергеевна Новикова. Здорово!

– Здорово, здорово! – повторяла Геся. А теперь вы идите-ка в прихожую, покурите, а мы будем ужинать.

Митя вышел. Геся взяла ребенка на руки, села, к столу, выдвинула из-под него низкую скамеечку, поставила на неё ноги и расстегнула старенькую ситцевую кофточку. Ребенок жадно вцепился в грудь и зачмокал. Геся оправила свободной рукой чепчик на маленькой голове и сказала тихо:

– Ешь, ешь, Софья Сергеевна! Расти большая, счастливая...

Митя стоял в темной прихожей и курил. В доме было тихо. Снова, как на лестнице, всё предстоящее показалось ему нереальным. И когда час спустя он вышел во двор, то был почти уверен, что всё это сон и бред. Как бы в подтверждение этого он нащупал в карманах полушубка хлеб и сахар, но тут же решил, что этот хлеб, незаметно возвращенный Гесей, и есть вещественное доказательство реальности происшедшего. Это её характер. Она остается и в нужде такой, какой была прежде. Впрочем, он не думал об этом «прежде». За эти два часа он ни разу не вспомнил прошлого. Живая Геся заслонила воспоминания о ней.

Он стоял под темной аркой ворот, забыв, зачем пришел сюда. Наконец вспомнил, что должен выйти на улицу, чтобы возвратиться к своему эшелону, и постучал в ворота. Тотчас зазвенели ключи, и давешний паренек распахнул прорезанную в воротах узкую дверку.

– Долго же ты, товарищ! – сказал он, переминаясь от холода с ноги на ногу. – А сам обещал...

– Вот что, – перебил его Митя. – Будь другом, поднимись наверх и отдай в шестнадцатый номер, Новиковой.

Он вытащил из кармана хлеб и сахар и передал привратнику.

– Это после, – сказал паренек нетерпеливо. – Сперва ты обещал.

– Нет, это сейчас, – нахмурился Митя, – а то, что сперва, то после!

Паренек вздохнул.

– Я моментом, – бросил он на лету. – Ты смотри не уйди!

– Ладно! – проворчал Митя и, забыв о пареньке, зашагал прочь. На углу он остановился в разду­мье: что-то ещё нужно сделать или вспомнить... Она просила... Ах, да!

«Может быть, ваш полк после Юденича снова вер­нут к Архангельску, – говорила она, прощаясь. – Может быть... Нет, не может быть, а обязательно... И когда вы возьмете Архангельск, то передайте привет маме, не забудьте же, маме, и Дане, и Илюше, всем, всем, и этому., как его... помните, в больницу привезли... Никишину... ему тоже».

– Ладно! – ответил Митя. – И Никишину... Обязательно...

Он ответил так, но думал о другом. И сейчас он думал о другом. О чём? Он и сам, пожалуй, не смог бы объяснить толком. Вот ворвались в его военные годы эти два часа – словно в одну книгу вклеили случайно листок из другой книги. И что теперь делать с этим другим листком? Вырвать его?

Комиссар Дмитрий Рыбаков поднял к темному ночному небу лицо и почувствовал нежное прикосновение легких снежинок к огрубевшим щекам. Не так ли коснулись его и эти два удивительных часа? Упрямо сведя брови к переносице, он застегнул плотней полушубок, оправил кобуру нагана и зашагал к вокзалу.

Около полуночи он вернулся к эшелону, а под утро вместе с полком выступил по направлению к Пулкову.

Перед самым выступлением он вспомнил о просьбе Геси передать приветы. Он невесело усмехнулся. Дорога его лежала в противоположную сторону от того пути, на котором он мог бы исполнить Гесины поручения. И всё же именно в эти дни Никишин получил первое за пять лет известие о давнем своём друге.

     ‹‹ Глава 2-3                Содержание              Глава 5-7 ››