Часть 5
‹‹ Глава 4             Содержание             Глава 8-9 ››

Глава пятая

В ЛЕСАХ

Беглые мудьюжане пробирались на восток, к Пинеге.

Лил дождь – нудный, мелкий, ноги скользили и по щиколотку увязали в размякшей земле.

Позади, впереди, по обе стороны пути лежала пестрая осенняя листва и темнели хмурые ели. Казалось, весь мир был застлан гниющей листвой, буреломом, мхом и уставлен корявыми стволами.

Три дня брела партия, а бор становился всё глу­ше и глуе, и не было ему ни конца ни краю, и думалось: бреди хоть два века кряду – всё равно никуда не выбредешь.

Дорог и населенных мест беглецы избегали, деревни обходили стороной. Никто не должен был знать направления, взятого ими. Серые арестантские дерюги, черные шапочки, заросшие волосом лица, топоры, винтовки, заостренные еловые колья на плечах – всё это достаточно ясные приметы для всякого встреч­ного. И беглецы брели по бездорожью, ориентируясь по мутному осеннему солнцу, по звездам, по ветвям деревьев, полагаясь на чутье Сивкова.

Он шел передовым. Сзади всех ковылял каторжанин Рюмин, раненный в ногу во время перестрелки с охранниками на острове. Пуля осталась в ноге, рана гноилась. Три дня тащил Рюмин волоком больную ногу сквозь лесные дебри. Он страдал и от раны, и от того, что сильно задерживал всю партию, которая должна была торопиться. Каждый час промедления мог стоить жизни всем тридцати двум. С ненавистью оглядывал Рюмин свою распухшую ногу и, скрипя зубами, волок её через кочки и бурелом.

Дождь не унимался. Беглецы промокли до костей.

В полдень третьего дня они остановились переохнуть и, выбрав под низко нависшими елями сухое местечко, растянулись на земле – измученные, голодные.

Из лесу подтягивались отставшие. Последним приковылял Рюмин. Власов подвинулся, освобождая ему сухое место. Рюмин тяжело опустился на землю.

– Как нога? – спросил Ладухин.

– Ничего, – вяло ответил Рюмин и закусил губы. Нога лежала перед ним безжизненной свинцовой болванкой. Она настолько распухла, что серая пару­сина арестантских брюк обтягивала её вплотную. Ладухин посмотрел на неё и покачал головой.

– Сменить повязку надо, – сказал он и придвинулся к Рюмину.

– Чего её перевязывать, всё одно... – Рюмин махнул рукой и отвернулся.

Всё же Ладухин принялся за перевязку.

Никишин, лежа неподалеку, видел, как из-под тряпья обнажилась огромная сине-зеленая опухоль. Ладухин подобрал измазанные гноем тряпки и выбросил их. Никишин отдал на бинты свою рубаху. Окончив перевязку, Ладухин подошел к Сивкову и сел рядом.

– Плохо, – сказал Ладухин шепотом. – Антонов огонь. Всю ногу захватило.

На четвертый день пришлось остановиться раньше положенного времени, чтобы дать Рюмину отдохнуть. Но отдых не помог. Когда на следующее утро двинулись в путь, Рюмин даже с помощью двух при­тавленных к нему товарищей едва двигался. К полудню он лег на землю и дальше идти отказался.

Развели костер. Сварили в единственной на всю партию банке из-под консервов собранные в лесу грибы. Бессолые, горьковатые – они были плохим обедом, их заедали морошкой.

Рюмин уже не вставал. Его положили на носилки, сделанные из жердей и двух курток, и понесли, сменяясь каждые четверть часа. Носилки раскачивались, цеплялись за сучки, бились о стволы. Больной при каждом толчке стонал, стискивал зубы, чтобы не крикнуть от боли, но при новом толчке зубы его сами собой разжимались и сдержанный стон подстегивал обливавшихся потом носильщиков.

Скоро партии пришлось идти по болотистой низине, и тут больному пришлось ещё хуже. На каждой кочке носилки подбрасывало. Рюмин не мог больше терпеть. Он приподнялся, ухватился за край носилок руками и едва слышно выговорил:

– Не могу больше! Оставьте, положите на землю! Дайте умереть спокойно!

Носильщики опустили ношу. Один из них побежал за Ладухиным. Все собрались вокруг носилок.

Но что они могли придумать? Всем было ясно: сам Рюмин идти не мог, нести его дальше – невозможно. Да и не было уже никакого смысла нести. Опухоль поднималась по ноге всё выше, гангрена въедалась в тело, и всё же никто не мог произнести приговора товарищу. И невольно все поглядели на своих вожаков.

Тогда Власов, подняв плечи, сказал отрывисто:

– Что ж... Оставить придется, видно...

Голос его дрогнул. Он повернулся и углубился в лес. Остальные, не сговариваясь, молча пошли следом за ним. Они собирали грибы, морошку, рубили жерди, ельник. Через час возле чуточного ручейка поставлен был шалаш.

Рюмина положили на высокую постель из мягкого мха, рядом с ним свалили гору хвороста, грибы, мо­рошку, спички, топор, две рубахи на бинты. Все соб­рались у входа в шалаш. Никишин стоял, держась рукой за жердь, на которой укреплена была крыша. Он вспомнил Шахова, Ларионова, Стуклю, Адвоката, Батурина, которого своими руками положил в землю. Теперь даже этой последней услуги не может он ока­зать товарищу... С каким наслаждением вернулся бы он сейчас на остров, чтобы задушить Судакова, Прокофьева, Шестерку... всех.

Медленно и равнодушно катится по небу солнце. Легкий осенний денек. Пора двигаться в путь. Но они не могут отойти от шалаша. И снова глаза их обращаются к Власову.

Он выходит вперед и говорит глухо:

– Прощай, товарищ!

И протягивает руку.

Рюмин берет эту руку в свои. Лицо его спокойно, светло.

– Идите, идите, – говорит он с одушевлением. – Идите! Мне тут хорошо. Недолго уж...

Он лежит на высокой горке мха и пожимает про­тянутые руки:

– Прощайте...

– Прощай и ты...

Они уходят в лес и долго оглядываются на одинокий маленький шалаш. Зеленая крыша его темнеет. Густые ели закрывают её. Серенькая юркая пичуга метнулась меж ветвей, взвилась над вершинами елей и глянула быстрым круглым глазом вниз.

Там двигался молчаливый караван.

Пять минут назад их было тридцать два. Теперь их – тридцать один.

#

Глава шестая

ОСТАЛОСЬ ТРИДЦАТЬ

Сивков хмурился и чертыхался. На привалах, в то время как остальные отдыхали, он уходил в сторону, бродил вокруг лагеря, влезал на деревья и что-то высматривал, озабоченно ворча себе под нос. Спустя несколько дней выяснилось, что партия уклонилась к югу и попала в Часовенскую волость.

Сивкова бранили на все корки. Он отмалчивался. В дремучих северных дебрях заблудиться было нехитро. Но хоть и ненадежен оказался проводник, лучшего сейчас не было.

Молча повернула партия на восток и снова побрела по нескончаемому глухому бору. Никто не знал, сколько ещё придется брести и добредут ли все до конца. Мысли притупились. Шли опустив головы к зем­ле и высматривая, не мелькнет ли где-нибудь на поляне гриб или ягода. Вечером собранные в пути грибы, за неимением посуды, подпекали на углях костра или в золе и проглатывали полусырыми, без соли и хлеба.

Так брели беглецы, пока не вышли к какой-то быстрой речушке. По берегу стлались широкие, заливные луга. Пробираясь по луговым закраинам, наткнулись на стога неубранного сена. Это была примета близкого жилья, сильно взволновавшая всех... И беспокойно и радостно было думать о близких избах, о ночлеге... Загнанные в лесные трущобы, отбившиеся от всего живого, беглецы жадно и страстно потянулись к человеческому очагу. Встань сейчас перед ними, вместо стогов, дымящиеся избы, они, забыв всякие запреты, кинулись бы к ним...

Ладухин отвел партию в лес и выслал разведку. Спустя час разведчики вернулись и рассказали, что за поворотом реки у курной избушки видели человека и лошадь. Избушка стоит, видимо, на дальнем от деревни сенокосе, никакого жилья версты на три не видно.

Случай был слишком благоприятным, чтобы упускать его. Плутать дальше наугад означало губить людей. Надо было поговорить с этим человеком у реки, разузнать у него путь на Пинегу и, если можно, раздобыть съестного.

Ладухин, Сивков и Никишин вскинули на плечи винтовки, взяли топор и, пройдя вдоль лесной опушки до речной излучины, увидели вдалеке на пожне, возле невысокого стога, два темных пятна.

Подобравшись поближе, они увидели, что человек стар, мал ростом, одежда на нем ветхая. Он суетился подле сенного воза, охаживая тощую лошаденку, что-то прилаживая к сбруе.

Пожни были голы, пришлось лечь и пробираться к берегу ползком. Скоро и куртки и штаны намокли от луговой сырости, но мудьюжане не обращали на это внимания. Они ползли, припав к земле и не спуская глаз с копошившегося возле стога человека.

Неподалеку от избы они разделились. Один остался на месте, двое других поползли вправо и влево, окружая старика и отрезая ему путь к отступлению; По­том все разом вскочили и приблизились к нему вплотную.

Старик оказался не из робких и сразу опознал их.

– Что хотите со мной делайте, – сказал он, мотая седой бородкой, – а я знаю, кто вы такие есть.

– Откуда же ты знаешь? – спросил Ладухин, беря лошадь под уздцы.

– Да уж видать по всему – и по одежде. – Он придвинулся вплотную к Никишину и торопливо зашептал: – Про вас приказ есть срочный, чтобы задерживать, где объявитесь, и за каждого по пятьдесят тысяч рублей объявлено! Но только вы меня не опасайтесь. Мне эти деньги силой в руки не сунешь. Мы от веку христопродавцами не были, и впредь – оборони бог. Кто это и выдумал, тьфу ты, прости господи, человечьей душой на деньги торговать.

Он плюнул себе под ноги и вытер рот. Ладухин тем временем выпряг лошаденку и сказал деловито:

– Вот что, дед! Ты на нас не серчай. Худого мы ничего не сделаем, только дело у нас такое, что придется тебя на время взять ко всей нашей компании.

Они увели старика, назвавшегося Рекиным, в лес и, окружив всей партией, принялись расспрашивать. Старик рассказал всё, что он знал о положении на фронте и расположении белых застав. От него же узнали, что партия находится близ деревни Лодьмы и что речушка, на которой его взяли, тоже зовется Лодьмой.

Услышав это название, Сивков заметно повеселел и принялся расспрашивать старика о дороге к Лодьм-озеру. Старик тотчас вызвался вывести партию на тропку, ведущую к озеру. Сивков, тряхнув незаряженной винтовкой, сказал строго:

– Ладно! Веди! Только смотри, Рекин, если выведешь неверно, не обессудь: патрон на тебя извести придется!

Партия двинулась в путь и скоро вышла на тропинку. Проводник стал к востоку лицом и махнул рукой:

– Теперь так и валите! Тропка до самого озера доведет!

– Знаю! – сказал Сивков уверенно, чтобы показать, что ему места эти ведомы и что обмануть его нельзя.

– Ну и ладно! – кивнул старик. – А мне дозвольте назад идти. У меня сено не свезено.

Старика отпустили. Он пошел своей дорогой, партия зашагала по тропинке.

– Не подведет старик? – спросил Власов, шагая рядом с Сивковым.

– Пытал я его всю дорогу, агитировал, – сказал Сивков, – а что из этой агитации вышло – черт его знает. В душу человека не влезешь!

– Ладно! Поживем – увидим, – сказал Ладухин. – Выйдем к озеру – значит, всё в порядке.

Тропинка шла ровной стежкой по новой просеке. После болотных кочек и лесной чащобы дорога была легкой. Люди приободрились и шли ходко.

Вскоре просека и в самом деле вывела к Лодьм-озеру, – Рекин не обманул. На берегу озера стояли избушки. Ладухин и Никишин осторожно обшарили их, думая найти съестное, но, кроме полпуда соли да кинутых за ненадобностью старых ведер, ничего не нашли. Впрочем, и это была находка немаловажная. Всем до того опротивели бессолые, полусырые грибы, что первый суп, сваренный в ведрах, был праздником.

Случилась у озера и горькая потеря. Бездорожье и грибы доконали одного из товарищей. Полуживой, истерзанный, он отказался идти дальше. Его оставили за озером, устроив как могли в ветхой избушке. Осталось их теперь ровно тридцать.

#

Глава седьмая

ГОЛОС ДРУГА

Лист падал всё гуще. Ночи стали длинней и холодней.

Беглецы спали вповалку, плотно прижавшись друг к другу. Всё, что они имели, даже тепло собственного тела, было общим.

Наутро они поднимались и, расправляя онемевшие суставы, шли дальше. Первые версты были мучительны, потом ноги двигались уже сами собой, и людям казалось, что всю остальную жизнь так вот и придется брести по нескончаемым лесным чащобам, по сырым луговинам и тряским болотам.

Два дня пробирались берегом речушки Сотки. По­том разобрали по бревну охотничью избушку, навя­зали плотов и пошли на них вниз по реке. Вскоре оставили реку и снова пошли своим ходом, рассчитывая, что до Пинеги осталось не так уж много.

На одиннадцатый день партия вошла в зыбучие болота и едва не погибла. Земля колыхалась, шипела, жадно чавкала, тянула вниз. Сначала они с трудом вытягивали ноги из ржавой трясины, а потом и вовсе завязли. Они цеплялись друг за друга и за редкие кочки и всё ползли вперед тридцатиглавым пресмыкающимся. И земля выпустила их. Они вырвались из неё и, задыхающиеся, обессиленные, залитые по горло грязью, упали на жесткий дерн.

С ними случались странные вещи. Однажды они целый день кружили вокруг своего лагеря, несколько раз выходя к остаткам своего потухшего костра... Глаза слабели, сознание мутилось, ориентироваться было всё трудней. Они темнели от злобы и бессилия, набрасывались с бранью друг на друга – и снова шли.

В конце концов они разделились на две партии и разошлись в разные стороны. Одной партией руководил Сивков, другой Ладухин. Никишин остался с Ладухиным.

В их партии было тринадцать человек.

Они шли на восток. Обувь расползлась. Идти становилось всё трудней, и за озером Келдой их осталось одиннадцать.

Грибов уже не было. Земля становилась холодной и колючей. Стертые ноги гноились. Всё чаще хотелось отдохнуть, и всё трудней было подыматься с привалов. Случалось, что кто-нибудь, обессилев и потеряв надежду когда-нибудь дойти до конца пути, вовсе не хотел вставать. Никишин и Ладухин поднимали его силой и гнали вперед.

Караван теней двигался всё дальше и дальше. И когда последний из них потерял веру в то, что существует конец, цель пути, и город, и река, которые зовутся Пинегой, они оказались на берегу этой самой Пинеги.

Они остановились пошатываясь на берегу и смотрели на тихие воды. Но это ещё не был конец. Там, за рекой, красные, но здесь, по эту сторону, белые, и за всё время пути беглецы никогда не были в большей опасности, чем теперь. Они вступили в полосу фронта, каждый неосторожный шаг мог привести их в лапы врага. Среди них был один пинежанин, хоро­шо знавший эти места. Он повел их вверх по реке к городу, надеясь там ночью захватить лодки для пере­правы, и под вечер вывел их на тракт.

Тут неожиданно наскакал на них белый ординарец. Обе стороны были одинаково напуганы встречей. Ординарец припустил вскачь к городу, беглецы повернули в противоположную сторону. Они быстро перешли широкий луг, на котором паслась стреноженная лошадь, и укрылись в лесу.

Спустя час над городом поднялось синеватое жало прожектора и опустилось на росистый луг. Лошадь, пугливо зафыркав, заскакала на спутанных веревкой ногах.

Вдалеке ударило орудие, потом второе, над лугом взметнулись столбы земли и клочья конского мяса.

Партия отошла по болотам назад.

Теперь, когда город знал о беглых, пришлось отказаться от мысли достать лодки.

Весь следующий день партия укрывалась в лесу, а ночью опять вышла к реке и, придерживаясь берега, побрела в обратном направлении. К утру подошли к какой-то речке, впадавшей в Пинегу. По воде плыл стылый ледок, за речкой виднелась деревня.

После короткого совещания решили попытаться достать лодку в деревне. Послали разведку. Она вер­нулась, напоровшись на заставу белых. Вечером партия ещё раз убедилась в том, что в деревне враги. Когда беглецы стали валить сухостой для костра, белые услыхав треск, открыли по лесу огонь.

Ночь провели без сна, стуча зубами от холода, но, несмотря на это, не разводя костра. Положение становилось угрожающим. Они без конца кружили по лесам, снова и снова возвращаясь к реке в поисках переправы и снова уходили в лес.

Только дважды в эти мучительные дни случились удачи. В первый раз это было на широкой лесной тропе. Она была наезжена. Должно быть, по ней часто шли отряды и обозы, в пути они, случалось, теряли обоймы патронов. Первая же найденная обойма окрылила партию. Разделившись на группы, стали об­шаривать тропу вдоль и поперек и подобрали изрядное количество патронов. Винтовки перестали быть бесполезным грузом: они становились оружием.

Вторая находка была ещё радостней и удивительней. Это был небольшой свеженасыпанный холмик с красным флажком на вершине. Сперва беглецы подумали, что это могила безвестного партизана. Но холмик имел правильную округлую форму. Это была вешка, знак, указание на место.

Власов решительно копнул топором землю, вру­бился в неё. Под землей лежали хлеб и махорка.

Кто положил их туда? Они не знали, что побег с Мудьюга был ведом не только белым, но и красным. Они не знали, что партизаны на Пинеге выслали тай­ком в тыл врага разведку навстречу возможному пути каторжан и устроили для них этот маленький продовольственный склад.

Беглецы не знали имен своих друзей, но это было неважно. Важно было то, что друзья были и что они думали о затерянных в лесах товарищах. Этот красный флажок на вершине маленького холмика придал им небывалые силы. Никогда хлеб не был так вкусен, и никакой другой табак не был слаще, душистей найденной махорки.

Они взяли флажок с собой. Теперь у них было знамя, были друзья, а в магазинах винтовок патроны. Теперь это была не партия лесных бродяг, а боевой отряд.

Всё теперь должно было пойти иначе.

И всё пошло иначе. Под вечер они снова пробрались к реке и, притаясь в прибрежных кустах, увиде­ли за рекой людей. Они оглядели их и, вздрогнув, переглянулись.

За рекой стояли красные.

Они ждали этой минуты сорок дней, все эти дни они думали о том, что вот так, как сейчас, встанут где-нибудь на береговом угоре и увидят своих, и всё же, когда в самом деле так случилось, они не поверили глазам своим.

Они хотели кинуться к воде, махать руками и кидать в воздух черные арестантские шапочки, и кричать на весь берег. Но белые были так же близко, как и красные. Осторожный Власов укрыл всех в кустах и приказал сидеть тишком и не подавать голоса. Тем временем Ладухин и Никишин спустились к воде и молча принялись махать руками людям, стоявшим на противоположном берегу.

И вот от противоположного берега отплыла лодка. В ней сидели красноармейцы, и меж колен их поблескивал пулемет.

Никишин не помнил, как он садился в лодку, как ступил на заветный берег Пинеги, где расположены были красные части, как обнимался с бородатыми красноармейцами и угощался их махоркой, как подошла сивковская партия и переправилась следом за ладухинской, как их всех на руках отнесли в поход­ный госпиталь, вымыли и уложили в чистые постели.

Они спали тридцать часов, и всё это время во всех палатах госпиталя люди ходили на цыпочках. За ними ухаживали как за детьми, и они быстро набирались сил.

Никишин уже на четвертый день ушел из госпиталя и разыскал комиссара принявшей беглецов части.

– Ну как? – спросил комиссар, широко улыбаясь ему навстречу. – Отдышался?

– Отдышался, – ответил Никишин. – Давайте винтовку, товарищ!

– Винтовку? – спросил комиссар задумчиво. – Винтовку мы дадим. Только есть у вашей компании и другое оружие, и его тоже надо в ход сейчас пускать.

– Другое? – удивился Никишин. – Какое же у нас другое оружие?

– А такое, – сказал комиссар, – что мы соберем митинг, а вы попросту расскажете нашим красноармейцам и населению, особенно населению, какое вам было сладкое житье у белых. Большое дело сделаете!

Никишин с недоверием оглядел комиссара, но на митинге, глядя на лица слушателей, понял, что комиссар прав. И вовсе не будучи силен в политических вопросах, он стал сильным политическим работником.

Их вытребовали на другие участки фронта. Скоро Никишин с двумя товарищами уехал в Шенкурск.

Там скрестилась его судьба с судьбами былых его друзей.

Перед митингом в одной из частей он сидел в полковой канцелярии. Стол, за который его усадили, был застлан газетой. Это была «Наша война», издававшаяся политотделом Шестой армии. Номер был старый, пожелтевший на сгибах, весь в чернильных пятнах и сильно обтрепанный по краям.

Никишин, о чем-то разговаривая с сидевшим против него товарищем, скользил взглядом по газетным строкам и вдруг наткнулся на знакомую фамилию. Тремя строками ниже она повторилась. Он стал чи­тать внимательнее... Ситников... Павел... Что за черт! Он взглянул на обведенный черной рамкой заголо­вок «Памяти героя», прочел подпись под заметкой: «Комиссар Д. Рыбаков» и, не веря себе, дважды перечел заметку. Это был некролог, написанный Митей после смерти Ситникова и напечатанный в одном из февральских номеров «Нашей войны».

Кто-то ходил по канцелярии, кто-то заговаривал с Никишиным. Он ничего не видел, и не слышал. Перед глазами его, заслоняя всё окружающее, стоял маленький Ситников; Митя Рыбаков, взяв Никиши­на за руку, провел его сквозь строй дней ситниковской жизни. Друзья снова входили в его жизнь – живые и мертвые. Сердце заныло... Ни на одном митинге раньше он не выступал с такой горячностью и слова его не звучали с такой силой, как сегодня.

Вечером он написал в редакцию «Нашей войны» письмо с просьбой сообщить адрес комиссара Дмитрия Рыбакова. Такое же письмо он отправил в штаб армии в Вологду, а спустя две недели выехал в Воло­гду сам.

Он принялся за розыски. Он вспомнил былые споры с Рыбаковым, – они кончились, их разрешила жизнь, и помимо его, Никишина, воли. Но дружба... дружба, может быть, только начиналась,

Последние сведения, которые удалось ему получить, относились к отправке Мити с полком под Петроград. Эти сведения помогли раздобыть Никишину новые его друзья. Их было много, и они были всюду, куда ни попадал Никишин. Но Мити Рыбакова среди них не было.

В декабре Никишин получил командировку в Петроград. А на другой день после отъезда из Вологды Никишина Митя возвратился с полком в Вологду.

Ещё через день его полк был отправлен под Плесецкую. О розысках Никишина Митя ничего не знал.

     ‹‹ Глава 4                Содержание              Глава 8-9 ››