Деревня

Неизвестна  история нашей деревни. Может быть и есть какие-то данные в архивах, но никто этим не интересовался. По косвенным сведениям можно уверенно утверждать, что основана она в допетровское время, может быть даже вскоре, после колонизации севера новгородцами. Расположена деревня на маленькой речушке Усолке километрах в пяти от впадения её в большую реку, где также есть деревня под названием Усть-морж. Все деревни в устьях  у нас называются по имени речек: Усть-ваеньга, Усть-вага, Усть-пинега и т.д. Значит, и наша речка называлась когда-то Морж. Недалеко от нас есть большое село Моржегоры и речка Моржовка, подобная нашей Усолке. Почему в местности на расстоянии 250 км от Белого моря названия образованы от морского зверя трудно понять. Неужели в те времена моржи заплывали туда?

Вообще с названиями деревень в наших краях есть большая путаница. Видимо когда-то (ещё задолго до советской власти) было массовое переименование населённых пунктов. Все новые имена довольно однотипны и даны, должно быть, по прозвищам жителей, считавшихся наиболее авторитетными для каждого местечка. Об этом есть много сведений в разных источниках, но нигде не указано время и причины этих переименований. Как следствие - почти все деревни имеют по два названия: одно записывается в официальных документах, а другим фактически пользуются жители. Так же и с нашей деревней - все и всегда называют её Усолье, а в документах обозначают, как Дудоровская (и в моём паспорте значится: родился в д. Дудоровская). В составе деревни выделяли несколько частей, у каждой из них было своё название: Заречье (центральная часть, здесь и жили мои предки), Бухреки, Крученово, Горка или Танковская (на другом берегу речки). Кроме того, два поселения были на отдалении: Лёхово - в полукилометре и Кривец - в двух километрах (почему Кривец? ничего кривого там не было). В Кривце была наша школа для того, чтобы в неё могли ходить ученики за три километра из Усть-Моржа. Кстати, у Усть-Моржа было второе название Рязановская и даже у большого (главного в нашей округе) села Моржегоры официальное название Родионовская.

Причина появления деревни, названной Усолье, очевидна - в русле реки, возле берега выходит из под земли солёный источник. Вода в нём всегда ледяная и по вкусу мало отличается от морской. Соль на севере раньше ценилась не меньше золота. Очевидно, какой-нибудь охотник заметил, что лоси всегда приходят в одно и то же место на водопой и открыл источник. Скорей всего он первым и поселился здесь. Можно даже предположить, что прозвище его было Рудный, так как в лучшем месте деревни, возле самого солёного ключа  всегда жило несколько семейств с фамилией Рудные. Со временем и деревня и сама речка стали называться одинаково.

Нашлись предприимчивые люди, основавшие там соляной промысел, и деревня стала увеличиваться. Позже, видимо после постройки железной дороги, промысел забросили, а жители, как и везде, стали заниматься землепашеством. Но, интересно, что после войны на некоторое время снова наладили производство соли. Я не знаю, откуда были эти люди, но хорошо помню большие печи, сооружённые на береговом склоне вблизи воды. Рядом всегда возвышались костры дров. Солёный ключ заключили в деревянный сруб, который наполнялся водой, вытекающей из него по жёлобу так, что можно было под струю подставлять ведро. Воду выпаривали в больших железных противнях, куда её беспрерывно носили из колодца. Соль скапливалась на дне и была она жёлто-коричневого цвета. В деревне такой и пользовались, но на вывоз соль снова промывали водой для отбеливания. Работал этот "завод" недолго и я помню, как мы катались по речке в ненужных больше противнях, словно в лодках. Остатки колодца торчат из песка до сих пор, а солёный родник и сейчас такой же, как в момент образования деревни. Может быть, кроме поваренной соли родник содержит и другие полезные вещества - хорошо бы сделать химический анализ.

Историю деревни можно проследить по истории её церквей. Первая (скорей всего часовня) была построена на обрывистом мысу (по нашему усыпь) - в самом живописном месте. Рядом с часовней хоронили умерших. Обрыв постоянно осыпается и со временем стали обнажаться могилы. На мысу было место наших игр и мы часто со страхом и любопытством находили кости, а однажды показался даже сохранившийся гроб. В нём лежал скелет и видны были остатки одежды и савана. Следующую церковь построили на другом берегу, где тоже стали селиться люди. Ну а последнюю соорудили уже в 1905 году опять на новом месте. На месте первой и второй церквей росли очень старые берёзы, а вблизи последней одинокая ель просто чудовищных размеров. Диаметр её ствола был метра полтора, а нижние сучья имели длину не меньше пяти метров. Мы любили качаться на них. До сих пор сохранилась только одна берёза на месте второй церкви, а все остальные деревья загубили по глупости.

Интересно, что в деревне не было обычая сажать деревья возле изб, должно быть потому, что со всех сторон, совсем рядом стояли бескрайние леса, с которыми крестьянин был вынужден постоянно воевать, освобождая место под поля и сенокосы. Возле многих изб не было даже огорода и они стояли сиротливо посреди пустыря. После войны в деревне почти не было мужчин, в колхозе работали женщины и подростки до изнеможения. О каком-то новом строительстве никто даже не мечтал. Да и ремонт домов почти не проводился, крышу поправляли кое как старыми досками, поэтому многие строения имели весьма жалкий вид. Когда деревню покинули, лучшие дома были перевезены на новое место, а остальные медленно разрушались, пока не были сожжены случайными людьми.

Уже незадолго до ликвидации деревни на месте второй церкви колхозное руководство решило устроить траншею для силоса. Невысокий холм перерезали канавой с помощью бульдозера и в отвале тоже обнаружились многочисленные кости. Неожиданно приехал откуда-то немолодой уже человек, как оказалось, сын деревенского попа. Всю их семью куда-то отправили в лихие тридцатые и все в деревне были уверены, что никого в живых уже давно нет. Но вот нашёлся сын и кто-то ему даже сообщил о разорении могилы его отца. Сын собрал все валявшиеся кости и захоронил их тут же, поставив деревянный крест.

Новая церковь просуществовала недолго. После революции в ней устроили зерновой склад. Мой отец - потомственный столяр - обустраивал ёмкости под зерно - сусеки. Все иконы собрали в кучу и после использовали как доски. Икону Серафима Саровского из иконостаса отец принёс домой и теперь она висит у меня на стене, как единственная память от всей нашей деревни. После церковь перевезли в село Моржегоры (в просторечии Морж) под клуб. Село хотя и существует до сих пор, но живут там уже одни старики, которым клуб нужен менее всего, и церковь наша тихо догнивает почти лишённая крыши.

Кстати, в Морже была своя великолепная шатровая церковь, чуть ли не 15 века. Когда приходилось плыть на пароходе из города, всегда ждали появления на горизонте этой церкви; это означало, что примерно через полчаса будет наша пристань. Церковь благополучно простояла все лихие годы борьбы с религией - в ней как и почти везде был зерновой склад. Позже была даже повешена табличка с утверждением, что объект имеет историческую ценность и охраняется государством. Какая там охрана! Когда колхоз захирел, зерно хранить больше не стали и строение стало совсем заброшенным. В результате однажды, кажется по вине подростков, церковь вспыхнула и сгорела до тла.

Престольным праздником в деревне была Девятая Пятница (от паски). Праздновали её с большим размахом до самой ликвидации деревни, хотя, как мне кажется, церковного смысла праздника никто не понимал. Это была летняя пора, когда весенняя страда уже закончена, а сенокос ещё не начинался. Варилось пиво и брага, все напивались до бесчувствия, непременно возникали драки в пьяном виде, целую неделю народ не работал, несмотря на грозные приказы начальства. Когда люди покинули деревню, большинство жителей переехало в лесной посёлок. И даже там были попытки отмечать церковный праздник, но по мере ухода старшего поколения постепенно всё забылось.

Вторая церковь после закрытия стояла пустой, но потом кому-то пришла идея построить из неё школу в другом месте. В этой школе учился и я первые четыре класса. Школа стояла на краю деревни, рядом начинался лес - чахлые сосенки, берёзки. Там  мы любили играть на переменах. Недавно я посетил родные места и решил пройти на то место, где была школа. Виднелись остатки фундамента, буйно заросшие крапивой. Я огляделся вокруг и был потрясён - рядом стоял роскошный лес - могучие сосны качали своими головами. В этой стене леса чувствовалось что-то угрожающее: ясно представлялось, как лес двинется и затопит всё пространство, где стояла моя деревня - самое дорогое для меня место на земле. Всё вернётся в то первобытное состояние, какое было до прихода охотника, открывшего соляной ключ.

В гражданскую войну события не обошли и нашу деревню. В деревне стоял отряд белых с участием  англичан. Красные взяли деревню с боем, было много убитых. Местные жители не очень разобрались в существе событий, хотя, конечно о них вспоминали и рассказывали очень долго. Я всегда не мог понять, какой интерес могла представлять наша деревушка в стороне от всяких дорог для белых и для красных. И только недавно нашёл одну статью в журнале, из которой стало понятно существо дела. События происходили во время оккупации белыми и англичанами Двинского Березника. Красные пытались отбить Березник со стороны Шенкурска. Белые, видимо с участием англичан, поняли, что из Шенкурска можно по лесным дорогам (использовались для вывозки сена) через нашу деревню выйти к Северной Двине и отрезать белых от Архангельска. Именно поэтому в деревню и был послан отряд, а на берегу реки поставлена орудийная батарея.

Красные точно так и поступили. В результате был бой со значительными потерями с обоих сторон. Белых выбили, но деревню расстреляли из орудий. Выйти к Северной Двине красным не удалось, так как белые успели построить несколько полос обороны с окопами и колючей проволокой.

В деревне остались две братских могилы - белых и красных. Могилу красных немного благоустроили и даже была идея (неосуществлённая) построить хотя бы простейший памятник. О белых вспоминали только, когда проходили мимо. Теперь всё брошено и забыто. Я  ещё помню, где были эти могилы, но скоро никто даже не будет этого знать. Мне всегда до сердечной боли было жаль этих ребят. Кажется, что свои жизни они отдали без всякого смысла. И ведь где-то были их родные, отцы, матери, которые, скорее всего, не имели даже ни малейшего представления о том где, как и за что погибли их дети. Боже, какие же мы, русские, дураки!

Моя бабушка любила рассказывать эту историю. Англичане пришли с большими богатствами. В деревне появились продукты и лакомства, доселе невиданные. У многих жителей появились всякие заморские вещи, некоторые из них я помню. Затем пришли красные полу-босые, в драных шинелях, голодные. Собирали не дозревшую рожь и варили её в своих котелках. Во время рассказа об этом бабушка начинала утирать слёзы.

Сейчас многие нахваливают сочинения некоего Веллера. Из любопытства я прочитал его писанину про революцию и гражданскую войну в России. Не разделяю восторгов. Во-первых написано на современном жаргоне - на собачьем языке (иначе не скажешь). Во-вторых это страшно упрощённый и примитивный взгляд, цинично опошляющий всю нашу историю. Многие безаппеляционные суждения этого господина - просто враньё. Например, он утверждает, что англичане в Мурманске и Архангельске были только для охраны военных складов, чтобы большевики не передали их немцам. Но тогда что делали англичане в нашей деревне за 300 км от Архангельска в белых войсках, ведущих весьма тяжёлые бои с красными?

Ликвидация деревни это трагедия для её жителей, не только тех, кому пришлось перебираться на новые места, но и для уехавших раньше по разным причинам. В каждой деревне был свой мир, во многом неповторимый, который погибает бесследно. Когда приходишь туда, испытываешь мучительную тоску по той жизни, которая уже никогда не повторится. Появляется острое чувство вины, ведь это мы сами бросили свою малую родину. Представляешь, что сказали бы нам те старики, что лежат на  кладбище, на красивом холме за речкой и над могилами которых уже почти нет крестов. Всё тут было создано их титаническим трудом, даже тот ландшафт, что уже почти наполовину исчез. На полях, возделываемых ими тысячи раз, уже во многих местах растут деревья. И всё меньше остаётся людей, которые родились и выросли там, всех их можно пересчитать на пальцах и все они уже седые старики. С их уходом исчезнет и сама память о родной деревне.

Иногда я посещаю бывшую деревню, теперь уже совсем редко. Иду по нашей Заречной улице и всегда непроизвольно про себя, со слезами на глазах, шепчу слова из известной песни: "И вот иду, как в юности, я улицей Заречною и нашей тихой улицы совсем не узнаю".

Орфография и пунктуация автора

Изображение: "За пряжей. В деревне Изведово" фотография С.М.Прокудина-Горского 1910 г.

                                 Борисов В. "Усолье" (Содержание)              Далее: Граммофон ››

Оставить комментарий