Под игом белых
‹‹ Назад               Содержание               Далее ››

Правительство Чайковского

2 августа, на второй день после захвата Архангельска, сформировалось „Верховное управление Северной области", под председательством эсера Н. В. Чайковского.

С первых же дней эсеровское правительство начало рьяно проводить в жизнь политику буржуазии, направленную против рабочего класса. Первым актом правительства в этой области была отмена декрета о фабрично-заводском контроле.

Рабочие, занимавшие какие либо выборные должности, выбрасывались с предприятий и арестовывались, профсоюзы выселялись из занимаемых ими помещений. Все это сразу же создало тревожное настроение в рабочих массах.

Вся политика эсеров по охране труда была направлена против интересов рабочих. За время своего пребывания у власти эсеры не приняли никаких мер к улучшению положения рабочих. Такая „политика" не могла остаться без ответа. Начинались забастовки, волнения. Ряд рабочих собраний стал выносить решения о недоверии к правительству.

Все это наводило военщину и торгово-промышленные круги на мысль о необходимости сменить эсеровскую власть, этот „социалистический" фиговый листок, на „настоящую твердую" власть.

При помощи ген. Пуля и союзной контр-разведки, в ночь на 6 сентября заговорщики арестовали членов правительства. Появился „приказ командующего русскими действующими сухопутными и морскими силами" Чаплина, провозглашавший, что „Верховное управление Северной области низложено". На посты министров были назначены заядлые монархисты.

Монархической шайке властвовать было не дано. Уж слишком большое отвращение вызывали они среди широких масс, чтобы удержаться у власти. 6 сентября выступил с протестом и призывом к протесту „Совет кооперативов Севера".

Наглое выступление монархистов вызвало возмущение рабочих. Вспыхнула забастовка протеста против захватившей власть черносотенной своры.

Опасность положения заставила союзных послов приспособляться. Они вновь решили прибегнуть к помощи социал-соглашателей. Френсис (американец) выступил 6 сентября с обращением „к населению Северной области", в котором заявлял: „Принимая во внимание слишком тяжелое положение, считаю себя обязанным принять меры к немедленному освобождению арестованных членов правительства и к их возвращению в Архангельск". Таким образом, социал-предатели вновь вернулись к власти; но свой авторитет даже в отсталых рабочих слоях они уже потеряли окончательно.

Эсеры поручили Чайковскому снова обивать пороги иностранных миссий. Последние настаивали на привлечении в правительство местной крупной буржуазии. С разрешения союзников и после переговоров с торгово-промышленными кругами, наконец, было составлено новое правительство в следующем составе: Н. В. Чайковский-председатель, иностранные дела и земледелие, П. Ю. Зубов (кадет)—юстиция, князь И. А. Куракин (беспартийный)—финансы, Н. В. Мефодиев (кадет)—торговля, промышленность и вопросы труда.

Все эти изменения не меняли существа положения. Фактической властью были и остались: генерал Пуль и союзная контр-разведка, возглавлявшаяся полковником Торнхилем.

С октября 1918 года белогвардейцы начинают „укреплять" власть и фронт.

Собирают остатки земства, избирают городскую думу, от вербовки в белую армию добровольцев переходят к обязательным призывам определенных возрастов. Все это делается союзниками, а в качестве их агента-посредника фигурирует „правительство". Союзники держат все нити в своих руках: власть, охранку, деньги, продовольствие, военное снаряжение и припасы. И когда какой-нибудь полковник Дуров во время бунта солдат Архангельского стрелкового полка теряется или не умеет достаточно решительно с ними расправиться, то союзники своими силами расстреливают каждого десятого солдата и восстанавливают „порядок".

Разумеется, такой режим вызвал резкое недовольство рабочих и крестьян захваченного белогвардейцами района. Террор белогвардейцев все усиливался, ибо ничем другим на недовольство масс они отвечать не могли.

Отношения между населением и белым правительством все больше и больше обострялись.

Отрезвление масс нашло свое выражение и в некоторых выборных органах,—особенно в совете профессиональных союзов. Некоторые из руководителей его стали стремиться к выработке общей линии поведения вместе с подпольной большевистской организацией.

Крупная стычка произошла в марте 1919 года. Правительство решило ничем не отмечать годовщину февральской революции. Совет профессиональных союзов и даже городская дума решили отметить эту годовщину большими торжественными заседаниями.

12-го марта днем на судоремонтном заводе состоялось торжественное заседание с участием свыше 1000 рабочих, на котором ряд выступавших ораторов не только резко критиковал действия белогвардейского правительства, но доказывал, что лишь советский строй может улучшить положение рабочих и призывал добиваться прекращения бойни против советов. Все это наделало много шуму.

В ближайшие же дни были произведены аресты выступавших с речами и массовые обыски. Настроение у рабочих и частью у солдат было такое, что надо итти на восстание, но восстание в тот момент грозило только усилением чрезвычайной расправы.

Белогвардейские власти решили огнем и мечом уничтожить „крамолу". Были произведены массовые обыски и аресты, в том числе—ряда работников большевистской подпольной организации. Началась суровая расправа. Болото за городом (мхи) приютило в эти дни снова несколько десятков трупов расстрелянных революционеров.

Наряду с расстрелом, каторгой на Мудьюге, террором контр-разведки „правительство" применило еще одну меру. Появился приказ Марушевского о высылке в Советскую Россию большевиков и всех желающих туда выехать. Надо было подать заявление о причинах желания, в частности дать сведения о своих политических взглядах. Этот провокационный акт помог расправиться контр-революции с попавшимися на закинутую удочку рабочими и крестьянами.

В армии был установлен порядок во всех отношениях до-революционный, со всеми атрибутами царской военщины. Над солдатами творилось безобразнейшее издевательство, во-всю цвел шпионаж, шли систематические расстрелы за случайно обмолвленное слово и проч.

Крестьян донимали повинностями, поборами; крестьянских девушек насиловали пьяные офицеры. В широких массах крестьянства, испытавших на своей спине тяжесть контр-революционной власти, начался перелом в сторону решительной поддержки советской власти.

Так сама себя разоблачала контр-революция, вызывая возмущение широких трудящихся масс.

Так разоблачали себя эсеро-меньшевистские верхи, откровенно ставшие на сторону врагов рабочего класса.

Меньшевики и эсеры своей деятельностью на Севере больше, Чем где-либо, разоблачили себя, особенно ярко показали свою антипролетарскую мелкобуржуазную сущность. Превратившись в жалких лакеев буржуазии, в прислужников западно-европейского и американского империализма, они потеряли в конце-концов всякое влияние не только среди рабочих и крестьян Севера, но даже среди интервентов и местной буржуазии. В великой классовой борьбе, развернувшейся на Севере, они очутились в положении людей, выставлявших демократические платформы, а на деле служивших ширмой для самой оголтелой буржуазно-помещичьей своры.

Не даром ряд видных меньшевиков Архангельска (Бечич, Цейтлин, Успенский, Наволочный и другие) в годовщину февральской революции на судоремонтном заводе торжественно отреклись от меньшевистско-эсеровской политики правительства Чайковского и признали свои ошибки; некоторые из них в последствии стали большевиками.

Не даром эсер Питирим Сорокин, член Учредительного собрания, отрекся от эсерства и в ноябре 1918 г. в „Правде" искренно раскаялся в своих ошибках.

Роль этого раскаяния особенно ярко подчеркнул т. Ленин в своей статье „Ценные признания Питирима Сорокина".

„То,—говорит т. Ленин,—что произошло в Архангельске, в Самаре, в Сибири и на юге, не могло не разрушить самых прочных предрассудков".

„Если Питирим Сорокин,—продолжает т. Ленин,—сложил с себя звание члена Учредительного собрания, это—не случайность, это—признак, поворота целого класса, всей мелко-буржуазной демократии. Раскол среди нее неизбежен: часть перейдет на нашу сторону, часть останется нейтральной, часть сознательно присоединится к манархистам-кадетам, продающим Россию англо-американскому капиталу, стремящимся удушить революцию чужеземными штыками. Суметь учесть и использовать этот поворот среди меньшевистской и эсеровской демократии от враждебности большевизму сначала к нейтральности, потом к поддержке его, есть одна из насущных задач текущего момента".

Борьба с контр-революцией на Севере обеспечила союз рабочего класса с деревенской беднотой и средним крестьянством и сочуствие лучшей части интеллигенции, а вместе с тем в значительной степени научила и коммунистические организации Севера использовать до конца поворот колеблющихся и переходящих на сторону революционного пролетариата слоев.

 #

В казематах и застенках

Нигде и, пожалуй, ни в чем с таким обнаженным цинизмом не проявилось звериное лицо белогвардейщины и подлинная „цивилизация" интервентов, как в неописуемых издевательствах этих поборников „свободы и демократии" над всеми пленными ,и арестованными, попавшими в их многочисленные застенки.

В то время, когда в Красной армии решительно боролись с духом партизанщины, склонной к самосудам, и строго карали за проявления излишней грубости к пленным и арестованным, там наоборот строго карали солдат, конвоиров и прислугу застенков за человеческое обращение со всеми, попавшими в лапы белых.

Приведем примеры обращения с пленными в Красной армии.

Член РВС 6-й армии т. Кузьмин в сборнике „Гражданская война" рассказывает:

„Был захвачен капеллан одного из английских полков и доставлен в штаб дивизии. Священник был очень взволнован и уверен, что его повесят.

И когда по распоряжению т. Уборевич его отпустили на все четыре стороны, он встал на колени, помолился богу и сказал: „Всегда буду молить бога за добрых большевиков".

Как потом выяснилось, его не долго продержали в Архангельске и, как вредного агитатора, отправили в Англию.

Был еще характерный эпизод со взятым в плен английским капитаном Вильсоном. Он также был убежден, что его повесят. Красноармейцы Камышинской бригады, еще не проникнувшиеся традициями Северного фронта, сняли с него хорошее обмундирование и нарядили в рваное красноармейское одеяние. В штабе же армии ему выдали из захваченных в Шенкурске запасов офицерское английское обмундирование, снабдили хорошим английским табаком, хорошо накормили английскими же продуктами и, допросив, отправили в Москву. Там уже находилось достаточное количество английских и американских пленных, которые свободно ходили по театрам и чувствовали себя прекрасно.

И когда был поднят англичанами вопрос об обмене пленными, решено было послать к белым в качестве парламентера этого капитана Вильсона, присланного для обмена из Москвы в Вологду. Его решили послать исключительно по тем соображениям, что он, в противовес всяким нелепым слухам о Советской России, непременно расскажет командному составу о том, что он видел и слышал на самом деле и этим усилит те сомнения в целесообразности интервенции, которые уже начали там расти. Его отпустили под честное слово—через три дня вернуться.

Капитан Вильсон ровно через три дня, согласно обещанию, вернулся и потом был отпущен вместе с американцами через Финляндию. Месяца через три началась эвакуация иностранных войск".

Совершенно по иному обращались с нашими пленными, не желающими драться против нас, и со всеми арестованными в тылу, в особенности с большевиками, вырванными из подполья.

Во время своего господства на Севере интервенты и белогвардейцы превратили весь край в сплошную тюрьму. Не было ни одного города и селения, занятого белыми, где бы не было застенков. В Архангельске, помимо тюрьмы, арестованные сидели при контр-разведке, при милиции, в здании „Бегов" ка мхах, в концентрационном лагере на Быку и Бакарице, в кладовых таможни, в комендантском управлении, на военной гауптвахте, в ряде военных карцеров и т. д.

И все эти застенки были переполнены выше всяких норм. В Архангельской губ. тюрьме в камере, рассчитанной на 30 чел., помещалось 120 человек. Спали сидя, свернувшись калачиком на нарах и под нарами, на столе и под столом, на полу, в проходе, по углам и вокруг параши.

В деревне Печеньга, куда ссылали невмещающихся по тюрьмам Мурманска и Кеми, арестованных сажали на чердак недостроенного монастырского дома, напихав в него 70 чел. Затем их заставили разрыть песчано-каменную гору, устроить высокий земляной вал, обнести его колючей проволокой и внутри вырыть подземный склеп, в который заживо и замуровать себя. В эту форменную могилу прислали вскоре еще 100 человек.

Совершенно неописуемы условия жизни заключенных в каторжной тюрьме на острове Мудьюг, на этом поистине, как его прозвали, «острове смерти». Там подземные карцеры, выстроенные из досок, засыпанные мерзлой землей, без печей, стали могилой для большинства заключенных. Попадавшие туда редко оставались живыми, и если выходили оттуда, то с зияющими ранами на месте отмороженных частей своего тела.

В Мурманске и его окрестностях англичане не успевали строить новые и новые тюремные бараки,—а их там было очень много,—и были вынуждены занять арестованными даже боевой крейсер „Чесму".

В ссыльно-каторжной тюрьме на полуострове Иоканьга арестованные загонялись по 20 чел. в землянку, где за недостатком нар люди приспособлялись под крышей или в проходе на сыром земляном полу

Подземные карцеры ссыльно-каторжной тюрьмы белых на острове Мудьюг

При том чудовищном терроре, которым сковали наш Север западно-европейские „цивилизаторы", при том огромном количестве арестованных, которое они имели, думать о сколько-нибудь человеческих удобствах для своих жертв не входило в их расчет.

По официальным данным белых у них за время интервенции на Севере через тюрьмы прошло 52 тыс. человек.

Палачи, помимо расстрелов и всяческих издевательств, действовали измором. В своих казематах они доводили людей до потери человеческого облика, до сумасшествия.

В Иоканьге от плохого питания, отсутствия света, воздуха и движений, от крайней скученности и сырости—начались повальные заболевания. С опухшими ногами, с кровоточащими язвами на деснах, закутанные в лохмотья, пластом валялись люди. Все обессилевали настолько, что не могли двигаться. Когда выносили парашу, за нее брались 5-6 человек, но и те падали, разливали содержимое, а стража тут же нещадно избивала их.

Кормили везде так скверно, что люди от голода шли на все и теряли всякое человеческое достоинство.

На „острове смерти"—Мудьюге—голодные, озлобленные, доведенные до безумия, люди ползали после обеда по грязному, заплеванному полу, собирая случайно упавшие ничтожные крошки сухарей.

Однажды на земляных работах арестованными была найдена бочка гнилой рыбы. Эту рыбу заключенные тайком от французов прятали кто куда мог. Вечером после работы стали варить рыбу в бараке. Когда вода в котелках стала нагреваться, эта гниль расползалась, распространяя столь страшное зловоние, что невозможно было дышать. И все же, несмотря ни на что, голодные люди с жадностью набрасывались на эту гнилую рыбу, один вид которой заставлял содрогаться.

Но еще более омерзительные сцены разыгрывались под окнами дома, где жили французы. Там выливались помои, и проходившие мимо заключенные бросались под окна, ползали на четвереньках в помойной яме, хватали все, что могли найти с‘едобного: кости, куски грязного сала, очистки картофеля.

В Архангельской губернской тюрьме также доходили до того, что когда случалось быть на работах у мусорных и помойных ям, заключенные выискивали картофельную шелуху, селедочные головы и прочие отбросы и тут же с жадностью поглощали их.

Режим был суровый во всех застенках, и особенной жестокостью он отличался в каторжных тюрьмах.

На земляных работах на острове Мудьюг люди работали до изнеможения, до потери сознания. Падающих на работе нещадно избивали. Когда изнуренные цинготные обращались к врачу, он советовал: „Вы не кушайте, а ходите на работы. Вам нужен только воздух".

Вместо медикаментов у врача на столе неизменно лежал стэк и револьвер.

В Печеньге за передачу т. Борисовым записки т. Подвойскому того и другого подвесили к столбу на руках, вывернутых назад; сняли только тогда, когда они потеряли сознание, и, чтоб привести в сознание, начали бить.

В Кемьском лагере „особо неблагонадежных" держали в бараке, который не топили даже в самые большие морозы, сковывали ручными кандалами по два человека и избивали за каждое слово протеста.

Часто расстреливали прямо на тюремном дворе на глазах заключенных. В Архангельской губтюрьме 3 ноября 1918 г. был расстрелян командир печорских красных партизан народный учитель т. Ларионов с шестыо его товарищами. Трупы расстрелянных два дня валялись под тюремной стеной.

Там же был и такой случай: матрос, приговоренный к смертной казни, сидел в камере смертников. Когда за ним пришли ополченцы „национального ополчения", чтобы отвести к роковому автомобилю, возившему осужденных на расстрел, он схватил тубаретку и бросился на вошедших. Вид его был так страшен, что „храбрые" воины вооруженные винтовками, стремглав, толкая друг друга, бросились вон из камеры. Когда тюремная стража немного оправилась, было приказано расстрелять его в камере, что и было сделано.

Военно-полевые суды в тюрьмах обставлялись всегда чрезвычайными церемониями и большою торжественностью.

На Иоканьге. Место, куда складывались трупы заключенных не вынесших белогвардейского тюремного режима

30    апреля 1919 г. с 10 час. вечера был назначен суд в губтюрьме над архангельскими большевиками-подпольщиками. В первом часу началась комедия суда. Один за другим промелькнули перед судом главные деятели большевистского подполья—Теснанов, Закемовский, Прокушев, Розенберг, Антынь, Клавдия Близнина, радио-телеграфист Иванов. К трем часам комедия суда кончилась. Приговор был один—на мхи. И там в день 1 мая, в великий праздник труда, палачи оборвали жизнь лучших борцов за дело рабочего класса.

Невыносимый тюремный режим вынуждал заключенных на самые отчаянные поиски выхода, на попытки совершенно неосуществимых побегов, на самоубийства и восстания, равносильные обречению себя на смерть, на жестокую расправу.

В Иоканьге за один только заговор на побег устроили ночью обстрел бараков со спящими заключенными. Убили 10 чел. и многих ранили.

14    сентября 1919 г. с острова Мудьюг бежало 60 чел. Но чтобы бежать оттуда, надо было:

1)    Голыми руками преодолеть проволочные заграждения и затем кинуться на прекрасно вооруженную, располагавшую пулеметами стражу, численность которой доходила до 100 человек.

2)    Найти способ переправы через пролив, отделяющий остров от материка, через так называемое Сухое море.

3)    Переправившись на материк, пуститься в путь осенью и одолеть грозную, мрачную природу Севера,—сотни верст ходьбы по дебрям и болотам, без компаса и карт.

4)    Нужно было обходить Архангельск, уездные города, села и деревни, кишевшие белогвардейцами, и суметь не попасть в руки многочисленных застав, раз‘ездов и разведок белых.

И все же восстание было поднято.

Из бежавших с острова 60 человек только 32, преодолев все трудности, на 15-е сутки вышли к Пинеге и добрались до красноармейской заставы. Остальные частью умерли по дороге, частью попали к белым и частью пропали без вести.

Из оставшихся, не успевших бежать, 13 человек наиболее активных участников побега были расстреляны на глазах всех заключенных.

19 месяцев длилось кошмарное владычество белых на Севере. Много пылких, смелых борцов, отдавшихся подпольной работе, сложило за это время свои головы. Много погибло в открытой борьбе с врагами на фронтах. Невероятные страдания и лишения выпали на долю арестованных и заключенных в белогвардейских тюрьмах и увезенных заложниками в Англию и Францию.

Трудящиеся Севера и СССР никогда не забудут ни героев борьбы за советский Север, ни уроков этой борьбы.

 #

Большевики в подпольи

Немало сделала и.пережила в тылу у белых та горсточка коммунистов, которая осталась в подпольи.

2 августа 1918 г., когда закончил свое существование большевистский орган—газета „Архангельская Правда", от комитета партии ко всем членам РКП (б) было сделано такое обращение:

„Дорогие товарищи!

Мировая гидра контр-революции в лице английского империализма наносит архангельской организации тяжелый удар. Комитет партии вынужден итти в подполье, дабы не быть распятым мировыми разбойниками.

Комитет партии призывает всех членов быть стойкими на своих постах и продолжать революционное дело.

Товарищи, революция в опасности! Наш долг всеми силами и средствами спасти ее.

Да здравствует революция!

Да здравствует Российская Коммунистическая Партия (большевиков)!

Комитет Партии".

С этими историческими словами архангельская организация РКП (б) ушла в подполье.

Из немногих оставшихся коммунистов большинство было в первые же дни арестовано, и некоторые, в том числе военком тов. Зенкович, погибли. Только отдельным рядовым коммунистам удалось скрыться. Через некоторое время оставшиеся начали выходить из своих убежищ, встречались друг с другом и сбивались в небольшие группы по 3-4 человека. Более многочисленная группа об‘единилась около т. Теснанова—председателя союза транспортников.

На очередь стал вопрос об об‘единении разрозненных групп. В Кузнечихе, в квартире Теснанова, удалось собрать очень немного товарищей (5-6 чел.). Работа подвинулась только в ноябре, с приездом из Печоры т. Баева, вложившего в дело организации всю свою огромную энергию. Работе способствовало и то обстоятельство, что Баев, как вновь приехавший, в первое время не обращал на себя внимания контр-разведки.

В ноябре 1918 г. на той же квартире Теснанова удалось собрать около 15 коммунистов. В первую очередь выяснили свои силы и перспективы работы. Недовольство рабочих масс, насилие белых властей подталкивали к активности, но силы организации были слабы. На этом собрании был избран и партийный комитет.

После об‘единения всех разрозненных товарищей в одну группу, работа оживилась. Всего в организации насчитывалось около 40 человек более или менее активных членов. Кроме того, среди рабочих, моряков и солдат имелось много сочувствующих и содействующих организации.

В январе 1919 года была выпущена первая прокламация комитета. В ней говорилось о тяжести положения трудящихся под режимом белых, о жестоких расправах с арестованными и т. д. Воззвание печаталось на шапирографе и было распространено преимущественно в городе и Соломбале.

В январе приступили к оборудованию типографии. Шрифт для типографии был найден в одной соломбальской типографии. Оборeдование типографии было закончено; начали выходить прокламации; распространялись эти прокламации очень широко. Они попадали в казармы, на заводы, к военным морякам, на железную дорогу, а оттуда на фронт, разбрасывались и расклеивались в городе, Маймаксе, Соломбале, на Быку и в ближайших деревнях. Успех их был, особенно в рабочих массах, громадный. Уже на другой день после появления прокламаций можно было слышать разговоры, что у большевиков есть организации на каждом заводе, станции и т. д. Понятно, что все это говорилось тайком, по секрету. Прокламации, брошенные даже в снегу, до чиста подбирались солдатами белой армии. Таким образом, цель организации была достигнута.

Прокламации обратили на себя внимание белогвардейской контр-разведки. Рабочих за найденные у них прокламации контр-разведка месяцами гноила в тюрьмах, а в большинстве случаев лиц, у которых находили прокламации, уводили на мхи и расстреливали.

Агитация имела значительные результаты, потому что попадала в тон общему настроению масс. Лозунги большевистской организации об‘единяли для протеста против белых всех недовольных. Особенно это. повлияло на разложение белой армии. Белогвардейский режим военно-полевые суды и насилия стали ненавистны массам. На этой почве подпольная большевистская организация вела успешную агитацию и пропаганду, содействуя процессу разложения белогвардейского режима.

Появление на сцену подпольной большевистской организации предшествовало ряду восстаний в белых войсках.

Как ни была бездарна контр-разведка, все-же то один, то другой оплошавший товарищ попадали к ней в лапы. Тюрьмы переполнялись. Аресты шли один за другим, кольцо контр-разведки сжималось все теснее и теснее. Уходили в подполье руководимые меньшевиками и эсерами профсоюзы. В сентябре 1919 г. были арестованы члены Совета профсоюзов, расстрелян виднейший работник большевистского подполья т. Теснанов, разгромлена большевистская организация.

Оставшиеся целыми несколько человек членов организации, избегая слежки, поспешили скрыться. Но спаслись очень немногие, те, которым удалось убраться подальше от Архангельска.

С мая 1919 г. до февраля 1920 года в Архангельске уже не было более или менее заметной подпольной большевистской группы.

Губернский центр большевистской партийной организации находился в то время в Шенкурске, где 13 июля 1919 г. и была созвана первая губернская конференция

          ‹‹ Назад                  Содержание                    Далее ››