Часть 3
‹‹ Глава 11-12             Содержание             Часть 4 ››

Глава тринадцатая

ПРАЗДНИЧНЫЕ БУДНИ

Первым вернулся Черняк, ведя за собой перепугано-лебезящего Василь Васильича. Хозяин типографии оказался человеком невзрачной наружности, с мышиными глазками и юркими движениями. Эту невзрачность он, казалось, не только не старался затушевать, но нарочно подчеркивал. Он явился в типографию в облезлой кацавейке, в потертой шапке и старых стоптанных валенках. Новые добротные бурки, хорьковую шубу плотного штиглицовского сукна, с седым бобровым воротником, и боярскую бобровую шапку он почел за лучшее оставить дома.

Митя не видел вчерашнего надутого, придирчивого и властного Василь Васильича и ничего не знал о бурках, бобрах и хорьковой шубе, спешно укрытых вместе с другим добром в темном леднике; тем не менее он сразу учуял маскарад и во внешности, и в обращении Василь Васильича, составлявшем густую смесь угодливости, страха и напускной простоватости.

В ответ на требование Мити открыть типографию Василь Васильич высказал полную готовность повиноваться, рысцой затрусил к двери и мигом отомкнул её. Все вошли в полутемную конторку. Василь Васильич суетливо забегал по углам, что-то прибирая и приводя в порядок. Черняк, стоя на пороге, зорко следил за всеми его движениями. Митя сел за стол и, вынув из кармана листовку, положил её перед собой.

В эту минуту за спиной Черняка появился высокий худощавый парень, которого сначала никто не заметил. Он оглядел с уважением винтовку Черняка, усмехнулся не без злорадства на суетливые хлопоты Василь Васильича и решительно шагнул через порог к Мите.

Митя, решив, что перед ним один из типографских рабочих, спросил поспешно:

– Ваша фамилия Зуев?

– Моя фамилия Вагин, – ответил парень, отирая рот длинным ухом чебака. – Я тут в типографии работаю, так и подумал, раз теперь наша взяла, дай пойду узнаю, может, чем помочь надо.

– Надо, надо, – подхватил Митя. – Дело есть, и очень важное. Спасибо, что пришел, товарищ.

– Давай, давай скорее! – закричал Черняк, за­видев с порога подходящего Маенкова. – У нас тут пролетариат, пришел.

– Эге! – отозвался Маенков, подступая к крылечку. – Дела идут, контора пишет.

Он шумно вошел в контору вместе с приведенным им Васькой Зуевым, оказавшимся тихим старичком с узкой грудью, неспешными движениями и тяжелыми медными очками на тонком остреньком носу. Зуев сразу проявил большую распорядительность. После кратких объяснений Мити Зуев немедля завладел листовкой, отошел к окну и вместе с Вагиным принялся колдовать над нею, часто поминая о шпонах, разбивке и прочих таинственных вещах. Митя, прислушиваясь к их разговору, понимал только малую часть его, но одно и самое главное он понял: обращение к населению Шенкурска будет выпущено.

Однако важно было не только выпустить его, но и выпустить как можно скорее. Это и стало главной заботой Мити.

– Вы как насчет сроков? – спросил он у Василь Васильича, шуршавшего в углу свернутой в трубку бумагой. Василь Васильич оставил бумагу и подошел к Мите.

– Сроки, знаете, сейчас определить трудно, – сказал он осторожно. – Сами видите, рабочих рук нет, у машин никого...

– Час! – нетерпеливо оборвал его Митя. – В котором часу можно выпустить обращение?

Василь Васильич покорно проглотил конец объяснений и, беззвучно шевеля губами, погрузился в сложные расчеты.

– Ну как? – снова спросил Митя.

– Что ж, – ответил Василь Васильич, окончив расчеты. – К ночи выпустим обязательно.

– К ночи? – насмешливо переспросил Митя. – К ночи мы спать пойдем. Ты как думаешь, Маенков?

– Эге, – отозвался Маенков, подмигивая Мите,– часов в семь завалимся. Выходит, дело сладить надо часам к шести.

– К трем, – поправил Черняк и, ласково поглядев на Василь Васильича, так выразительно погладил затвор винтовки, что у Василь Васильича мурашки по спине забегали. Тут к столу, заслышав спор, подошли Зуев и Вагин.

– Касательно сроков мы тоже самое думали, – сказал Вагин с болезненной хрипотцой в голосе. – И так полагаем, что ко второму часу смело управимся.

– А ты говоришь... – пробубнил Маенков, толкая под бок Черняка.

– У меня есть соображение, – тихо выговорил Зуев, – что, ежели нам в два набора сделать, а?

Он поправил сползающие к кончику носа очки и вопросительно поглядел на Вагина.

– Верно! – воскликнул тот, сдергивая с головы чебак. – Этак смотри сколько времени выиграем в машине!

– В два набора? – вмешался Митя настораживаясь, – Это как же, в два набора?

– А это, видите ли, так, – объяснил Зуев, – что ежели я, скажем, набор сделаю да в машину отправлю, то одна, значит, машина и стукает весь тираж. А ежели устроить так, что я набор сделал да Вагин набор, то тогда можно и в две машины зараз пустить. Печать вдвое быстрее пойдет.

– Прекрасно, – одобрил Митя. – Будем делать два набора.

– Будем-то будем, – сказал Зуев медленно. – Да тут еще всякие обстоятельства есть. С одной американкой как-нибудь Вагин управится, он в машинном подручным ходил когда-то, это выйдет, а вот с другой-то и некому, да и наладить её требуется. Тут надо подумать.

Зуев оглядел всех по очереди светлыми спокойными глазами, словно приглашая думать, и сам задумался. Маенков умоляюще глядел ему в рот, ожидая продолжения речи, как приговора. Черняк нетерпеливо подергивал плечом, приговаривая:

– Думай, думай, дядя! Вся губерния на тебя смотрит!

– Ладно! – сказал наконец Зуев, скромно одергивая серый пиджачок. – Попытка не пытка. Мы вот что сделаем. Вы сейчас сядьте, товарищ комиссар, и перепишите объявление, чтобы у нас два оригинала было. Мы тем временем с Вагиным кассы приготовим, шрифты подберем. А того товарища, который за мной приходил, надо бы к механику послать. Может, мы потом механика-то и приспособим ко второй машине.

– Ну и чердак у человека! – восхитился Маенков.

– Пролетариат, он всегда воткнет капиталу! – поддержал Черняк, подмигнув Василь Васильичу.

– Ладно, – сказал Митя, оборачиваясь к Маенкову. – Давай к механику...

Типография ожила... Вскоре Вагин стоял у кассы, держа верстатку в левой руке и цепко хватая литеры правой. Черняк, сбросив бушлат, рубил у заднего крыльца дрова, а извлеченный им из небытия типографский сторож подтапливал печи. Маенков, вернувшись с механиком, позванивал в машинном железом и самозабвенно исполнял добровольно взятые на себя обязанности подручного. Митя, поучаемый Зуевым, потел над оттисками, путая корректурные знаки и ставя кляксы. К тому времени печи уже пылали жаром. Клокотал старый жестяной чайник; Черняк, сбегавший в штаб, оделял всех английскими галетами и американской лососиной. Вагин, кончив набор, возился на ручном станке с оттисками: и подверстывал, и правил – и наконец скрылся в машинном...

Сторож, покончив с печами, таскал из кладовой невысокие стопки зеленой бумаги. Зуев, в последний раз ковырнув шилом набор, поволок тяжелую железную доску к американке. Все кипело и шумело вокруг Мити, и он испытывал то веселое чувство, какое испытывает человек, входящий в ладную, спорую работу. Он с удовольствием следил за тем, как неторопливо похаживал Зуев и поспевал всюду – и к станку, и к кассе, и к Мите с корректурами, и к механику, и в кладовую.

Только один человек не принимал в этом типографском движении никакого участия и человеком этим был сам хозяин типографии. Сперва он пробовал что-то делать, но у него ничего не получалось; он никак не мог войти в этот кружок людей, разом понявших друг друга и тесно и слаженно работавших. Он был чужим в своей типографии и никому не был нужен. Типография работала без него, и он понял, что отныне она всегда будет работать без него. И когда Митя по пути из наборной бросил мимоходом: «Шли бы вы домой, гражданин, что вы тут под ногами путаетесь», – он понуро вышел и, не разбирая дороги, побрел домой.

Вагин посмотрел ему вслед и вдруг захохотал, хотя ничего смешного и не произошло.

– Ты что? – спросил Митя, сам невольно улы­баясь.

– Так! – ответил Вагин, сверкнув горячими глазами. – Не зря ж таки...

Он не досказал того, что думал, и побежал в машинное отделение.

Вскоре в машинном застучала американка. Митя пошел посмотреть на её работу. В половине двенадцатого обращение было отпечатано, и тогда Митя вспомнил, что оно должно быть не только отпечатано, но и расклеено по городу. Искать организацию и людей, которые взялись бы за дело, значило терять драгоценные часы, выигранные с таким напряжением здесь, в типографии, и Митя решил наладить расклейку своими силами. Зуев побежал варить клейстер. Сторож собирал ведра и банки из-под красок. Остальные принялись раздергивать на лычки найденные в кладовой рогожи и вязали из них кисти. Черняка Митя послал раздобыть расклейщиков, и он привел целое отделение матросов из вельского отряда. Через полчаса Черняк самолично наклеил на ворота типографии первый в городе экземпляр листовки и с довольным видом щелкнул языком, хотя листовка наклеена была косо и лоснилась, заляпанная сверху донизу клейстером.

– А ну, гвардия, – скомандовал Митя толпившимся у ворот матросам, – сыпь на линию огня!

Расклейщики загремели банками и побежали в разные стороны.

Типография опустела. Митя прошелся по затихшей конторке с таким чувством, будто провел здесь многие годы, и ему было жаль покидать её. С Вагиным и Зуевым он простился как с давними друзьями, сговорившись об организации вечером митинга типографщиков совместно с тремя другими ближними предприятиями.

Город, оживленный утром, сейчас затих. Части, занявшие его, отдыхали; красноармейцев, на улице почти не было. Держа под локтем здоровой руки пачку листовок, Митя прошел в штаб. Там его снова оглушили шум и движение. На лестницах и в коридорах толпились люди. В каждой комнате заседали какие-то комиссии, оргтройки и вновь созданные комитеты. Они быстро обрастали доброхотами-активистами, и среди людей в шинелях уже ходили озабоченные делами штатские.

Дел было много, и все были неотложны. Следовало разместить части в городе, накормить, обогреть, дать помещение для отдыха, занять телеграф и другие важные пункты, наладить караул и патрули для охраны военных складов, укреплений и города, организовать комендатуру и лазареты, снестись по телеграфу с центром, со штабармом, связаться с волостями, учесть оставленное противником военное имущество, наладить городскую жизнь, организовать митинги и собрания населения, выпустить газету, разослать агитаторов, восстановить органы советской власти...

Вернувшись из типографии, Митя сразу был ввергнут в непролазную пучину дел и вырвался из неё только поздно вечером.

#

Глава четырнадцатая

НЕСОСТОЯВШЕЕСЯ СВИДАНИЕ

В штаб двинской колонны Митя попал в десять вечера. Долго не мог он отыскать человека, который сумел бы посоветовать ему, как разыскать бойца Ситникова и есть ли вообще такой в отряде. В конце концов нужный человек всё же нашелся, но сведения, сообщенные им, были неутешительны:

– Товарищ Ситников вчерашний день у Спасского сильно ранен, ищите его в лазарете.

Митя помчался в лазарет и там узнал – Ситников умер рано поутру перед самым вступлением в город. Он шел тринадцать дней глухими лесами, голодал, ночевал в лесу в сорокаградусные морозы, падал от усталости, дрался. И вот он уже у цели. Он вошел с боем в пригородное Спасское. Густой сосняк скрывал город. Но Ситников знал, что город тут, у него под рукой, и рвался сквозь ночь к городу. Может быть, он думал о друге, которого там найдет, и улыбался в темноте, как часто делал это, когда знал, что его никто не видит... Он ходил по комнате, окутанной клубами табачного дыма. Комната была давно не топлена и сыра. За окном стояла глухая ночь. Он ходил из угла в угол, улыбался и придумывал будущее. Оно было ослепительно. Потом его уже не надо было придумывать, это будущее: он нёс его, как ранец за плечами, как боевую винтовку. Его не придумывали, его осуществляли. И он вместе с другими... Он шел и шел, пока были силы, и, когда они кончились, он всё-таки шел. Было пройдено триста верст. Оставалось пройти ещё четыре, только четыре версты, когда его ударило осколком снаряда в живот.

Он мечтал о том, как войдет в город.

Он въехал в него на крестьянской подводе и так и не увидел отвоеванного города...

Он лежал под простыней – вытянувшийся, с открытым острым лицом... Митя сам открыл ему лицо. Он шел долгие дни навстречу другу, хотел видеть его лицо, узнать его. И не узнал... Лицо его было строгим, незнакомым. Митя пытался вспомнить прежнего Ситникова, такого, каким знал его ещё раньше, в гимназии, и не мог вспомнить. Митя сидел и курил одну сигарету за другой. Они были непривычно пряны и пахли медом. У него закружилась голова. Отбросив недокуренную сигарету, Митя полез в карман за махоркой. Потом встал, и перед глазами его словно отпечаталась ещё непроизнесенная речь:

«...Мы хороним товарища! Это был солдат революции, маленький солдат революции. Его мать ходила в люди. Она принесла ему однажды апельсин, подаренный хозяйкой, у которой она стирала белье. Мальчик никогда не видел апельсина. Он не знал, что его можно есть, катал, как мячик, а потом отдал за три бабки соседскому парнишке. Он был очень добр. Он убил пятнадцать врагов революции, а может быть, и двадцать. Он был мечтателем и распространял «Окопную правду». Он был очень строг, очень робок, любил топить печи, любил тепло, но всю жизнь прожил в холоде. Раз в жизни, только однажды он солгал товарищам, рассказав, что ел кокосовые орехи. Они были величиной с арбуз, и внутри их было жареное мясо. Ему было тогда одиннадцать лет, и о кокосовых орехах он вычитал в книге. Но те кокосовые орехи, о которых было написано в книге, совсем не походили на те, о которых рассказывал Ситников. Товарищи подняли его на смех – они тоже читали о кокосовых орехах – и говорили ему: «Ты врешь». Но Ситников твердил с ожесточением: «Нет, правда, правда, правда». Потом он упал в обморок: мать заболела, и он не ел целые сутки. В гимназии его дразнили «прачкой», потому что его мать стирала белье. Он ходил бочком, сам себе варил картошку, подметал пол. Из седьмого класса его исключили за участие в нелегальных кружках и организацию ученической забастовки. Он был хил и бегал зайцем в цирк смотреть французскую борьбу. Однажды он подошел к семипудовому чемпиону и спросил: «А ты можешь отколотить городового или околоточного?» Силач, жонглировавший двухпудовыми гирями, как детскими мячиками, оглянулся и удрал. С тех пор Ситников не ходил в цирк. Но в конце концов он нашел сильных людей. И его собственные силы удесятерились. Я не знаю, как он стал героем. Мы часто не знаем самого главного. Мать его умерла четыре года назад от туберкулеза, – она не успела умереть от голода. У него не осталось родных. Его хоронят товарищи. Он не оставил ни богатства, ни научных трудов, но он бессмертен. Спи с миром, товарищ! Всё будет в этом мире так, как ты того хотел...»

Митя смотрел на мертвого Ситникова. Вот они и свиделись – давние друзья. Вот и скрестились их судьбы... И один из них упал на перекрестке, а другой... другой должен идти вперед.

Было уже половина первого, когда Митя ушел из лазарета. Он направился к маленькому трехоконному домику на окраине, в котором ему отвели временную квартиру. Проходя мимо казармы, где размещался штаб, он увидел девушку. Она препиралась с часовым, который не пропускал её в казарму.

– Ну нельзя же! Ну, русским языком говорят, что нельзя! – говорил часовой. – Не приказано посторонних пускать, ну и точка!

– Какой же я посторонний, если я сестра! Вы же видите! – Девушка повернулась боком к часовому и подняла к его лицу рукав полушубка с повязкой Красного Креста. Часовой отмахивался и, должно быть, в десятый раз твердил:

– Ну нельзя! Ну поздно же! Ночь ведь! Нету никого! Завтра утром придете!

– Завтра утром я не могу. У меня раненые, понимаете? Я только что освободилась. Вы неправду говорите, что в штабе никого нет. Вон окна светятся.

– Ах ты боже ж ты мой! – восклицал часовой. – Ну что ты с ней поделаешь? Ну не понимает человек положения!

Ему очень хотелось пропустить девушку, но в то же время не хотелось отступать от показанной им первоначально воинской строгости. Митя знал этого часового: ночной караул у казармы нес «банный взвод». В другое время Митя вмешался бы в спор, но сейчас ему не хотелось вступать в пререкания, вообще не хотелось ни с кем говорить. Однако часовой заметил Митю и, радуясь случаю разрешить спор его авторитетом и, может быть, под его прикрытием от­ступить, воскликнул:

– Да вот и товарищ комиссар как раз! Он вам подтвердит приказ!

Девушка не стала дожидаться подтверждения приказа. Видимо, не в её характере было ждать чужих решений, не пытаясь повлиять на них.

– Товарищ, – сказала она, оборачиваясь к Мите, и Митя в полосе света из окна казармы увидел миловидное лицо с нежным румянцем и огненно-рыжие волосы, выбивающиеся из-под солдатской папахи. – Мне надо попасть в штаб, товарищ. Я не могла прийти раньше. Я сестра милосердия и пришла с вельским отрядом. Мне всего на пять минут, навести справку.

– Справку? – повторил Митя машинально. – Какую справку?

– Мне надо справиться об одном человеке... – Девушка запнулась, потом заговорила, несколько сбиваясь и торопясь: – Ну, об одном близком человеке. Он раньше работал в штабе у нас на Двине... Может, и он тут, в городе, я не знаю, я везде ищу... Тут много народу пришло... Может, и он с двинским отрядом пришел... Он на Двине был. А я в Вельск ушла, в сестры.

– Постойте! – сказал Митя, видя, что девушка путается. – Я ничего не понимаю. Я на Двине, он на Двине, я ушла, он ушел... Кто же, в конце концов ушел и что это за «он»?

Девушке стало стыдно за свой сбивчивый рассказ, за свою откровенность. Она разозлилась. Равнодушный, отсутствующий взгляд Мити покоробил её. Она одернула полушубок и сказал резко:

– Вы, однако, не из понятливых и, видимо, не из добрых. Повторяю, я пришла с вельским отрядом и разыскиваю человека, который может быть в двинском отряде. Я прошу пропустить меня в штаб. До остального вам дела нет. Вы его не знаете, и фамилия его ничего вам не скажет.

– Я его знаю, – сказал Митя. – Его фамилия Ситников.

Девушка подняла руку, чтобы заправить волосы под папаху, и так и осталась с поднятой рукой. Рыжая прядь волос свисала на щеку.

Девушка стояла окаменев. Слова Мити поразили её, как чудо. Она не могла себе объяснить, как этот человек, видящий её впервые в жизни, мог назвать фамилию, которой она ни ему, никому другому в городе не называла.

Митя и сам почти не отдавал себе отчета в том, как это могло случиться. Он не мог понять всего, что в нём происходило, он просто жил мыслями о Ситникове. Всё время видел он перед собой бледное лицо друга – ни о чём и ни о ком другом он и не мог думать.

Он не отдавал себе отчета в том, что, увидев молодое лицо часового, подумал, что этот вот красноармеец проделал такой же путь, как Ситников, но что вот он жив, горяч, подвижен, а Ситников мертв, холоден и неподвижен. Он не приметил в себе движения, когда девушка упомянула о справке и розыске какого-то человека, и того, как её слова стали в ряд с его недавними справками о Ситникове в штабе двинцев. Он не сознавал, что упоминания о Двине, о штабе невольно и тотчас соединились в его сознании с тем, что Ситников был на Двине, что он работал в штабе флотилии. Последним звеном этой невидимой цепи был жест девушки к выбившейся пряди огненно-рыжих волос, напоминавшей о забытой строке одного из писем Ситникова: «Есть тут одна рыжая-прерыжая и славная дивчина, и ругаемся мы с ней совершенно зверски, а может статься, и поженимся в свое время».

Всё это наслаивалось в его сознании неприметно для него самого. Он только чувствовал, как нарастает, в нем беспокойство, как неотступно мелькает перед ним бледное лицо Ситникова, как всё явственней проступают его черты, как усиливается желание определить нарастающую смуту, дать ей имя, извлечь, вырвать из себя, назвать. И он назвал Ситникова.

– Пропусти, – сказал он часовому, кивнув на девушку, и быстро пошел прочь. Однако не прошел он и десяти шагов, как его схватили за локоть раненой руки. Он сморщился от боли. Девушка с силой повернула его к себе лицом, и спросила, запинаясь от волнения и торопливости:

– Вы... вы знаете его?.. Ситникова?..

– Знаю, – вяло ответил Митя, пряча глаза.

– И вы знаете, где он?

– Знаю.

– Вы мне скажете? Пожалуйста! Это очень важно. Мы так неловко расстались! Я разыскиваю его три месяца, везде, где только бываю, спрашиваю... Три месяца...

– Три месяца... – повторил Митя, расстегивая здоровой рукой полушубок. Он шумно вздохнул. Ему было жарко. Он поглядел на девушку. Она была мала ростом... Как Ситников...

– Ну? – сказала девушка, нетерпеливо дергая его за рукав.

– Вы опоздали, – сказал Митя, снова застегивая полушубок. – Опоздали и напрасно его здесь ищете. Сегодня в семь часов вечера он командирован со срочным донесением в Вологду.

     ‹‹ Глава 11-12                Содержание              Часть 4 ››