Часть 5
‹‹ Часть 4             Содержание             Глава 2-3 ››

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава первая

 ПОБЕГ

Илюша встретил Оленьку на набережной. Оленька обрадова­лась ему. Она взяла его под ру­ку, и они долго болтали, облокотясь о деревянные перила, отделявшие бульвар от берегового обрыва.

Илюша видел, что, не сказав ничего значительного, он всё же чем-то успокоил Оленьку, оттого и ему стало покойно и хорошо.

Оленька не хотела, чтобы Илюша провожал её. Она шла к Боровскому и боялась ещё одной неловкой встречи.

Илюша не догадывался об этих соображениях, как не догадывался о том, что всего две недели назад Оленька спасла его от весьма серьезных неприятностей.

Связано это было с изгнанием Боровского. Ссориться с людьми, работавшими в контрразведке, было чрезвычайно опасно, для них не существовало никаких законов, кроме их собственного произвола. В частной жизни этот произвол действовал в такой же мере, как и в общественной.

Совсем недавно, в ночь на восемнадцатое июня, ни Мхах был расстрелян художник-самоучка Мальцев-Николаенко, всё преступление которого состояло в том, что он отказался уступить приглянувшуюся английскому офицеру-контрразведчику свою картину «Лунная ночь в окрестностях Петербурга».

Преступление Илюши было, несомненно, серьезней, и взбешенный Боровский не затруднился бы под тем или иным предлогом упрятать его в тюрьму.

Но тут вмешалась Оленька, благополучно уладившая это неприятное дело.

Она приобрела в последнее время некую власть над Боровским – и как раз тогда, когда охладела к нему. Она стала капризной, требовательной, высокомерной. Он бесился, но подчинялся ей. Он привык властвовать, и это не слишком обременительное рабство имело для него привлекательность новизны, обостряло его ощущения. Оленька неохотно вступила в эту искусственную игру, но оставить её не могла и мало-помалу совсем запуталась.

Она обрадовалась, когда Боровский в середине сентября объявил ей, что должен на несколько дней уехать из Архангельска.

Он очень торопился. Дело касалось посылки карательной экспедиции на мудьюгскую каторгу. Там что-то случилось, не то побег, не то восстание, – словом, какие-то неприятные события.

Для контрразведки они были неожиданными, но мудьюжане готовились к ним давно и исподволь. Никишин играл в них не последнюю роль.

Уже в карцер он пришел с мыслью о побеге, карцер укрепил эту мысль, научив его в то же время действовать осторожно. Братский союз с Ладухиным и Власовым превратил идею побега в идею общего восстания каторжан.

Они связались и с тем бараком, в котором сидели подследственные, ещё не осужденные на каторгу, но фактически уже отбывающие её. Среди подследственных выделялся Сивков – большевик, матрос с «Авроры», член одного из уездных исполкомов при красных.

Сивков происходил из местных крестьян, раньше жил в Патрикеевской волости, неподалеку от Мудьюга. Жена изредка приезжала к Сивкову на свидание, через неё он был связан с волей.

Ладухин имел тайные связи с надзором каторги. Солдат, помогавший Никишину вести Власова в лазарет, был не единственным среди надзора, который ненавидел свою собачью службу. Вездесущий Ладухин и малоречивый Власов распропагандировали девять солдат, причем четверо из них обещали не только помощь, но и сами решили бежать с острова вместе с каторжанами.

Власов связался с телеграфистом и пулеметчиками. Их особенно важно было перетянуть на свою сторону, ибо пулеметы, способные держать под обстрелом всю территорию лагеря, являлись для восставших страшной помехой.

Переговоры с охранниками велись во время работ на окраинах острова, вдалеке от начальства.

Подготовка к побегу шла медленно, в глубокой тайне, но когда среди каторжан распространился слух о том, что архангельские правители организуют новую каторгу на Иоканьге, она сразу же приняла массовый характер. Моряки, бывшие среди каторжан, хорошо знали Иоканьгу, она лежала на Мурманском берегу Ледовитого океана, в пятистах верстах от Архангельска, в ста от ближайшего леса – место голое, пустынное, открытое морским ветрам, бесплодное и мрачное. Лесистый Мудьюг, лежащий под самым Архангельском, по сравнению с Иоканьгой мог назваться райским островом.

Из Иоканьги бежать было совершенно некуда, и попасть туда означало навсегда расстаться с надеждой на возвращение в жизнь. Призрак Иоканьги побуждал заговорщиков к лихорадочной деятельности. Как раз в это время Сивков, который входил в боевую пятерку, руководившую подготовкой к восстанию и побегу, получил от жены сообщение, что скоро крестьяне-патрикеевцы, арендующие на Мудьюге сенокос, приедут за сеном на остров. Их карбасами мож­но было воспользоваться, чтобы переправиться через пролив, носящий название Сухого моря. Это был на редкость счастливый случай, и его нельзя было терять, не рискуя потерять всё.

Восстание назначили на тринадцатое сентября. Ночью телеграфисты должны были перерезать провода, чтобы прервать связь с Архангельском, пулеметчики – испортить имевшиеся у охраны пулеметы, часовые – открыть двери бараков, а один из каторжан, работавший в ночную у динамо, дававшей свет в дома администрации, – доставить в барак оружие.

Но всё вышло совсем не так, как было задумано. Кто-то предал восставших – вероятней всего тот самый каторжанин, что работал в ночную у динамо. Он был меньшевиком и состоял на привилегированном положении. По-видимому, это теплое местечко под крылышком Судакова он предпочел риску восстания, и ночью, вместо того чтобы появиться перед бараком каторжан с оружием для заговорщиков, явился с помощником начальника каторги. Это был Шестерка, известный всем сидельцам архангельской тюрьмы. Несколько месяцев назад переведенный на мудьюгскую каторгу, он стал правой рукой Судакова, а в его отсутствие был главой надзора.

Проведав о предстоящих событиях, он среди ночи ворвался с толпой охранников в барак каторжан и перевернул в нём все вверх дном. Обыск длился до семи утра. И хотя никаких следов подготовки к побегу обнаружить не удалось, Шестерка насторожился и на всякий скучай принял меры. Охрана была усилена. Часовых сменили. Ночью по острову разъезжали конные патрули.

Следующий день был самым тяжелым. Мудьюжане ходили ничего не видя перед собой. Всё было кон­чено, и навсегда.

Днем пришел пароход из Архангельска. Шестерка снова появился в бараке и, забрав пятнадцать человек, отправил их на пристань. К ним присоединили партию из барака подследственных. Каторжанам, подвозившим уезжавших на шлюпке к пароходу, удалось перекинуться несколькими словами с командой. Матросы подтвердили достоверность, слухов об Иоканьге, хотя и не знали, куда именно повезут забранную на острове партию.

Что касается каторжан, то они уверены были, что это первая партия на Иоканьгу. Если бы шло дело о вызове на суд в Архангельск, то взяли бы только одних подследственных и не трогали бы осужденных каторжан. Они не могли знать о намерениях французского командования заполучить на всякий случай заложников для отправки во Францию. Для каторжан было совершенно очевидно одно: отправка на Иоканьгу становилась реальностью.

Терять каторжанам было нечего. Хотя бы под усиленным надзором, без оружия, с нарушенной связью между завербованными охранниками и каторжанами, между каторжанами и подследственными – всё равно надо подниматься! Через день-другой уйдут с Мудьюга карбасы патрикеевцев и тогда – конец.

Каторжанская часть пятерки решила поднимать­ся.

В бараке подследственных ничего об этом не знали, так как с памятной ночи налета Шестерки подследственных оградили от каторжан усиленной охраной. Сивков рвал и метал. Он считал, что, каторжане струсили и предали. Утром пятнадцатого сентября Ладухин получил от Сивкова через верные руки записку следующего содержания:

«Ты – или предатель, или трус. Ты должен понять – или сейчас, или никогда! Ждать больше нечего. Всё равно пропадем. Подымайтесь во что бы то ни стало».

В полдень Сивков получил короткий ответ: «Сегодня в два. Жди выстрела. Обезоруживай конвой. Захвати склады с оружием на южной оконечности».

Обед прошел в напряженном ожидании назначенного часа. Голодный Никишин не притронулся к еде.

После обеда выпустили на работу только часть каторжан, а остальных заперли в бараках. Очевидно, Шестерка чуял недоброе, и настороженность его усиливалась.

Никишин работал на проволочных заграждениях в лагере. Неподалеку на песке работал десяток Ладухина. Они с трудом держали в руках лопаты. Никишин несколько раз поранил пальцы о проволоку и поглядывал на Ладухина.

Наконец Никишин не выдержал. Он бросил проволоку и, подойдя к конвоиру, попросил закурить. Конвоир принялся суетливо шарить по карманам, глаза его часто мигали. Знал ли он что-нибудь, почувствовал ли необычное в обстановке? Как бы там ни было, но вместо одной сигареты конвоир отдал Никишину целую пачку.

Прикуривая, Никишин видел скошенным глазом, что и Ладухин прикуривает у своего конвоира. Никишин знал, что Ладухин некурящий.

Он чуть повернул голову и, не отрываясь, следил за Ладухиным. И вдруг за спиной раздался выстрел.

Никишин вздрогнул всем телом и обернулся. В одно короткое мгновение увидел он бегущего с винтовкой Ладухина, выскочившего из мастерской Власова и блеснувший в руках его топор, увидел других каторжан с какими-то железинами.

«Начинается», – подумал Никишин.

Коротким цепким движением он схватил винтов­ку, которую держал конвоир, и рванул её на себя. Ошеломленный конвоир не сопротивлялся. Кругом бегали и суетились люди. Он поглядел на них, поглядел вслед побежавшему от него Никишину и тоже побежал.

Никишин был уже возле сторожевой вышки. Щелкнув затвором, он вскинул винтовку к плечу и крикнул часовому на вышке:

– Бросай винтовку!

Часовой взмахнул руками и бросил винтовку. Никишин схватил её и побежал ко второй вышке. Часовой мигом скатился с лестницы и вприскочку, как заяц, помчался в лес.

Никишин сунул первому попавшемуся каторжанину лишнюю винтовку и вдруг увидел машущего руками Ладухина.

– В барак! – закричал ему Ладухин. – Всех выпускать!

Никишин повернул к бараку. Возле дверей уже орудовал топором Власов. Втроем они сбили замок и, ворвавшись внутрь, закричали:

– Выходи, товарищи, свобода!

Крик их был дик и страшен. Каторжане повскакали с мест.

– Стой, стой! – закричал начальник барака. – Не выходить наружу!

– Обезоружить, – завизжал его помощник, – обезоружить, хватайте их!

И начальник барака, и помощник были царскими офицерами. На каторгу они попали случайно, только за то, что при красных служили в советских учреждениях. Они быстро выслужились перед начальством каторги, и Судаков поставил их, вместе с другими бывшими офицерами, во главе барака. Они были внутренним оком надзора, пользовались особым покровительством Судакова и были иной раз страшней охранников.

Ладухин, услышав голос начальника барака, задрожал. Лицо его передернула судорога, он вскинул винтовку и, не целясь, выстрелил. Пуля ударила в стекло.

Начальник барака мгновенно выбежал из барака и закрыл снаружи дверь. Сумятица увеличилась. Те, что бежали к двери, повернули назад и смяли других.

«Пропало всё к черту, – подумал Никишин с ужасом, и в то же время мгновенным толчком эту мысль оборвала другая: черный ход!»

Может быть, это была не мысль, а короткий выкрик Ладухина, толкнувшего его плечом. Он не размышлял. Он повернул вслед за Ладухиным и, пробивая дорогу в проходе между нар, побежал к противоположной двери. И тут он увидел Власова с топором.

Человек десять-двенадцать, тяжело дыша, навалились на дверь. Доски с треском отскочили в стороны, и каторжане вырвались наружу.

– За мной, товарищи! – крикнул Ладухин. – На волю!..

Человек сто выскочило из барака и побежало вслед за Ладухиным.

– Беги к Сивкову! – крикнул на ходу Ладухин Никишину. – Пусть гонит своих сюда! Да оружия, ради Христа, оружия!

Никишин круто повернул и побежал к бараку подследственных. Пробежав шагов двести, он увидел Сивкова, перелезающего через проволочные заграждения. Охранники убегали к южной оконечности острова. Сивков, перебравшись через проволоку, мчался вслед за ними размахивая руками и кричал:

– Перенимайте! Перенимайте конвой! Обезору­живайте!

За спиной застрекотали выстрелы. Это Шестерка, прибывший к месту действия с отрядом охраны, атаковал со стороны дома администрации барак каторжан и подбирался к подследственным.

Ладухин с толпой каторжан повернул ему навстречу, и Шестерка отступил снова за каторжанский барак. Отстреливаясь, он бил по серой толпе каторжан и быстро рассеял её. Несколько человек осталось лежать на земле. Ладухин, собрав вокруг себя человек пятнадцать, укрылся за барак подследственных.

Между тем Шестерка загонял каторжан в барак и запирал двери. Ладухин и подоспевшая к нему партия Сивкова кинулись к проволочным заграждениям. Патроны кончились, надо было уходить к морю.

Добравшись до проволочных заграждений, по одному стали перебираться за границу лагеря.

Шестерка, заперев каторжан и видя, что со стороны барака подследственных молчат, обошел его и с отрядом своим кинулся к проволочным заграждениям.

Каторжане толпились у перекинутых через проволоку досок. Три шага по доске – и впереди дорога к морю, к спасительным карбасам. Но эти три шага суждено было сделать не всем. Отряд Шестерки давал залп за залпом, и каторжане падали один за другим. Шла страшная, слепая жеребьевка: кого уронит следующий залп, кто успеет пробежать по доске.

Никишин стоял рядом с Ладухиным, зеленый от злобы и удушья. Ладухин, не отрываясь, следил за Шестеркой и яростно тряс винтовкой. Власов стоял обок с ним. Шестерка, осмелев, подбирался с отрядом все ближе.

Вдруг Власов сорвался с места и кинулся ему навстречу.

– Стой, – закричал Никишин ему вслед. – Ку­да?

Власов пробежал шагов тридцать, пригнулся к земле, схватил что-то и повернул назад. Охранники ударили ему вслед из винтовок, но Власов уже был возле каторжан. В руках его был солдатский подсу­мок, брошенный убегавшим от Сивкова конвойным. Подсумок был полон патронов. Их тотчас расхватали. Ладухин приложился и выстрелил. Шестерка ткнулся лицом в землю. Ударили ещё три винтовки.

Солдаты из отряда Шестерки, видя, что командир их упал, разом остановились, попятились и, когда каторжане дали новый залп, побежали к лесу...

Шестерка вдруг поднялся и тоже побежал. Пуля Ладухина его не тронула. Упал он после выстрела случайно, запнувшись за кочку. Эта случайность спасла жизнь многим каторжанам.

Со стороны башни застрочил пулемет, но прицел с высоты имел свой предельный угол, и пули не доставали до каторжан. Беглецы благополучно перебрались через проволочные заграждения и кинулись по берегу к стоявшим вдали карбасам патрикеевских крестьян.

Никишин с Ладухиным вскочили в последний. Карбас был переполнен и едва не черпал бортами. Весла в сумятице поломали. По мелководью шли, от­талкиваясь обломками весел, потом принялись подгребать найденной на дне карбаса доской. Меж тем с минуты на минуту на берегу могли появиться конные охранники и с близкого расстояния расстрелять беглецов. С парусом, который лежал у ног каторжан, никто не умел обращаться. Выручил всех Сивков, догнавший карбас вплавь.

– Черти клетчатые! – сказал он, ловко перекидываясь через борт и отплевываясь. – В карбасе парус, а они на доске идут!

Он поставил парус и сел за руль. Одной рукой он натягивал шкот, другой крепко держал румпель. Кар­бас ходко пошел по свежему ветру к материку.

Дальняя полоска берегового леса быстро приближалась, и на темном её поле стали заметны тонкие, розоватые стволы. Они бежали навстречу шумящему парусу. Карбас шаркнул килем о песок и стал. Вско­ре причалил другой, а за ним и третий. Каторжане, толкая друг друга, выскакивали на берег и собирались гудящей толпой под старой елью, чтобы подсчитать свои силы и решить, что делать дальше.

Налицо оказалось тридцать два человека, и только у шестерых были винтовки.

Карбасы, спасшие каторжан, сослужили ещё одну службу. В них были найдены шесть топоров и банка из-под консервов. Из съестного подобрали в карбасах три десятка картофелин. Впрочем, в первые минуты никто не думал о еде. Надо было уходить подальше от проклятого места.

Выбравшись на береговой бугор и свалив топорами несколько телеграфных столбов, чтобы прервать связь с Архангельском, беглецы ушли в лес и тут устроили военный совет. Наиболее заманчивым был путь на Архангельск. До города все пятьдесят верст, и добраться до него можно было в два дня.

– Два дня, – простуженно кашляя, проворчал Власов, – а на третий прямо в лапы контрразведки. Придумали!

– Придумали! – огрызнулся безусый парень, выжимая мокрые портянки. – Ты лучше придумай!

– Можно и лучше, – спокойно отозвался Власов. – И я так маракую, что лучше будет к фронту двигать, а там к красным перебегать.

Он переглянулся с Сивковым и Ладухиным.

– Тут споров быть не может, – сказал Ладухин. – На Пинеге фронт жидкий, сплошного заслона нет, край глухой, просочиться – пара пустяков. Там красная бригада стоит, я хорошо знаю, и наши у Карповой горы партизанят. Чего лучше!

Ладухин обернулся к Сивкову:

– Сколько примерно до Пинеги будет?

Сивков поскреб ногтями почерневшую щеку:

– Примерно, думаю, верст полторы сотни, если напрямки. Придется, конечно, уклоняться, ещё, скажем, столько же прикинем. В общем, дней за десять смело дойдем. Ближние места я знаю, а там разбе­ремся.

Каторжане примолкли. Триста верст глухих лесов и бездорожья, в разбитых дырявых башмаках, с тридцатью картофелинами. Было о чём подумать.

И всё же думали недолго. За спиной остался Мудьюг. Всё, что впереди, – лучше!

– На Пинегу! – решили каторжане и потянулись за Сивковым в лес.

     ‹‹ Часть 4                Содержание              Глава 2-3 ››